Кое-что очень странное появилось во внешнем рекреационном пузыре в день, когда умерла Екатерина Соловьева. Увидев это, Джон Ренфру бросился обратно в лазарет, где оставил ее. Соловьева на протяжении многих дней то и дело впадала в беспамятство, но, к счастью, он застал ее еще в сознании. Она почти все время смотрела в панорамное окно, завороженная безмолвными сумеречными просторами за бронированным стеклом. Ее отражение на фоне подножия горы Павлина состояло сплошь из светлых участков, как будто его небрежно нарисовали мелом.
Ренфру перевел дух и произнес:
– Я видел рояль.
Поначалу ему показалось, что она не слышит. Затем отражение губ Соловьевой сложилось в слова.
– Что ты видел?
– Рояль, – со смехом повторил Ренфру. – Здоровенный белый рояль «Бёзендорфер».
– Ну и кто из нас сумасшедший?
– В рекреационном пузыре, – сказал Ренфру. – В том, куда на прошлой неделе попала молния. Наверное, она что-то поджарила. Или наоборот. Что-то заработало.
– Рояль?
– Это только начало. Это значит, что не все сломалось. Что еще есть какая-то… надежда.
– Разве это не самый подходящий момент? – спросила Соловьева.
Хрустнув суставами, Ренфру встал на колени у ее кровати. Он подключил Соловьеву к десятку медицинских мониторов, из которых толком работали три. Мониторы гудели, шипели и пищали с мертвящей регулярностью. Когда их шум становился похожим на музыку – когда в нем начинали мерещиться скрытые гармонии и тональные переходы, – Ренфру понимал, что пора уходить из лазарета. Вот почему он отправился в рекреационный пузырь; там не звучала музыка, но хотя бы можно было посидеть в тишине.
– Подходящий момент? – переспросил он.
– Я умираю. Мне уже ничто не поможет.
– Не факт, – возразил Ренфру. – Системы звукозаписи потихоньку начинают работать. Что на очереди? Возможно, я сумею починить лазарет… диагностический комплект… синтезатор лекарств…
Он указал на ряды погасших серых мониторов и машин под колпаками у стены. Их покрывали полустертые наклейки и многомесячная пыль.
– Предлагаешь молиться о ниспослании еще одной молнии?
– Нет… необязательно.
Ренфру подбирал слова с осторожностью. Он не хотел внушать Соловьевой ложных надежд, но видение вызвало в нем такой прилив оптимизма, какого он не помнил со времен Катастрофы. Они не смогут отменить гибель всех остальных колонистов или еще более важную смерть, о которой до сих пор было сложно говорить. Базовые системы считались сломанными, но, если кое-какие удалось бы починить, он, по крайней мере, попытался бы сохранить жизнь Соловьевой.
– А что тогда?
– Я не знаю. Но знаю, что все не так плохо, как мы боялись… – Он немного помолчал. – Я могу многое попробовать заново. Если не получилось в первый раз, это еще не значит…
