Когда поезд остановился наконец и страждущие твердой земли пассажиры посыпались на перрон прославленной хорошим поэтом станции Зима, первым из означенного вагона вышел Стрелок. Он явно видел Марину и Пастуха из окна купе или из тамбура, потому что сразу отправился к ним навстречу. Почти бежал.
— Что случилось в Иркутске? — не здороваясь, яростно спросил он, целуя руку Марине.
— А что случилось в Иркутске? — в ответ спросил Пастух. И сам пояснил: — Ничего не случилось. Надобность возникла — остаться. Мы и остались, да, Марина?
— Конечно, — подтвердила радостная Марина. — Мы и остались. — И спросила Стрелка: — А что?
— Почему ж не предупредили-то? Я ж волновался все ж… — И перешел к сути: — А догоняли-то как? На вертолете?
— На нем, — сказал Пастух. И загодя предупредил: — Хватит вопросов. Мы здесь и — ладно. Устали. Что тут без нас происходило?
— Все штатно, — Стрелок понял, что его вопросы не катят, поерничал чуть, — с возвращеньицем вас. Ваше купе проводница заперла — на всякий-то пожарный. Милости просим…
Да и с чего бы-то стоять на перроне? Скучно, бессмысленно и, как опыт показал, небезопасно. Все они в вагон и пошли. Родным он оказался. До боли, до дрожи. Марина аж слезу пустила, сказав:
— Как я соскучилась… — И почему-то погладила взбитую подушку на своей полке. — Как домой вернулась. Странно, правда?
И впрямь — странно, подумал Пастух. Как в детдомовском детстве поход в кино на старый, тыщу раз пересмотренный фильм. Все до финального кадра знаемо наизусть, а вон кажется, что что-то не так, что-то не то, что-то новенькое, неигранное вдруг проскользнуло, а ты, сопли развесив, поймал лишь край тени этого неигранного. А его уж и дух простыл. И какое оно — придумывай, тужься.
Все бы так, да Пастух был не романтиком, а скучным прагматиком. И, отдав вовсе бедную долю эмоций процессу возвращения блудных пассажиров в почти родное купе, заметил-таки малость примятое покрывальце на полке-кровати Марины. Ну, будто кто-то задницу свою на него чуточку опустил. Типа — присел на секунду-две, а оправить покрывальце забыл. Кто?.. Купе-то было заперто проводницей, как и положено железнодорожными правилами, сразу после исчезновения двух пассажиров и отперто на глазах этих пассажиров. Или ключ-треугольник имел, кроме Пастуха и проводницы, еще кто-то в вагоне?..
Первая мысль — Стрелок.
Вторая и далее — не пойман-не-вор, что ему делать в купе Марины, но — шарил ли он в ее вещах, а если шарил, то что нашарил?
А у двери в купе столпилась вагонная публика, с вагонной же скуки и скопилась, поскольку — ЧП, поскольку пропажу обсудили четырьмя часами раньше, а тут впору и счастливое возвращение обсудить всем миром. Так у нас в России принято, прости Господи!
— Товарищи, друзья, господа, — сказал Пастух всем сопереживающим, включая Стрелка, который избранно сопереживал прямо в купе. — Спасибо вам за то, что беспокоились о нас, но моя спутница уж и переволновалась да плюс устала. Дайте нам пару-тройку часиков, чтобы понять, как мы вообще и на каком свете, а к вечеру — милости прошу отметить шампанским наше возвращение.
Красиво сказал. Самому понравилось. И про шампанское к месту сообразил.
И публика вежливо разошлась, и Стрелок легко поднялся.
Улыбнулся:
— Вам и вправду прийти в себя надо. Отдыхайте, коллеги.
И ушел.
А Пастух запер дверь и приложил палец к губам: мол, режим молчания категорически введен, всем нишкнуть, чем явно удивил Марину, которой всеобщее внимание не претило, отнюдь, а явно даже нравилось. Ну как же! Четвертые сутки путешествия набежали, а уж сколько всего наприключалось за них, и зачем Пастух отдыхать вздумал? Не устали же…
И все же объяснил негромко:
— Отдых отменяется… — Он достал из багажных антресолей все сумки, включая свою. — Будем шмонать… — И поправился: — В смысле искать, что пропало.
— А что могло пропасть? — удивилась Марина. — Купе ж заперто было…
— Отперли, — сказал Пастух, — нехитрое дело.
— А с чего вы взяли, что что-то обязательно пропало? Какой-то вы недоверчивый. С чего бы?..
— Чую, — объяснил Пастух, открывая давешнюю Маринину сумку, в коей хранилась капсула с прахом мужа. Открыл, постоял секунду, выискивая там что-то, сказал сквозь зубы, сам себе сказал: — Мать вашу… Капсулы-то нет… Ну, *censored*, блин, соратничек бывший!.. Зря я его, *censored*а, не убил!..
— Кого? — в ужасе спросила Марина.
Таким Пастуха она еще не видела, не слышала и не предполагала, бедная, что он может быть таким.
— Того, кто спер капсулу с прахом. Стрелка… — И тут спохватился: — Извините, Марина, я, кажется, сорвался малость. Простите грех солдату. — Он злился на себя за то, что не сдержался. — Но капсула вправду исчезла. О ней знали только мы с вами и Стрелок. Мы с вами украсть не могли хотя бы потому, что отсутствовали. Тогда кто?
— А зачем ему она?
— Зачем-то. Что-то он знает, о чем мы не догадываемся.
— Мы же вместе с ним пепел, прости Господи, чуть ли не просеяли весь… Там — пепел! Вы же сами видели, Пастух!..
