Еще один взмах весел продвинул судно всего на метр. Струг полз по воде, как по болоту. Хлопанье крыльев доносилось откуда-то сверху, в небе по-прежнему кружила неизвестная птица, и Демьян пытался поймать ее в прицел ружья. Рожин водил стволом штуцера, вслушиваясь и всматриваясь в невидимое небо. Мурзинцев, как завороженный, глядел на копошенье рук-щупалец в реке за кормой, но потом очнулся, саблю выхватил и воду за кормой рубанул. Шарахнул мушкет Демьяна Перегоды, будто гром в реку у самого борта ударил, так что у всех в ушах зазвенело. Туман не пустил звук выстрела сквозь себя, запер его над стругом, как в колодце, и пойманное эхо гудело, как колокол после удара звонаря.
— …Ибо ангелам Своим заповедует охранять тебя на всех путях твоих, на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою своею, на аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона!..
Стрельцы гребли изо всех сил, но судно едва ползло. Демьян Перегода спешно перезаряжал фузею. Мурзинцев в неистовстве рубил и колол воду за кормой, и чудилось ему, что, когда лезвие достигало рук-щупалец, к поверхности поднимался стон. Звук хлопающих крыльев, на мгновение стихший, снова приближался. Птица сделала петлю и заходила на атаку, целясь на струг, как коршун на мышь. Прошка Пономарев, чтоб не завыть, сжал челюсти так, что зубы скрипели, глаза зажмурил, а лицо его побелело, как у покойника. Васька Лис сыпал проклятиями, Недоля севшим голосом хрипел на него, чтоб не поминал демонов.
— …И ответит Господь: за то, что он возлюбил Меня, избавлю его и покрою. Позовет Меня — и услышу его, с ним буду в скорби, избавлю его и прославлю его, долготою дней исполню его!..
Птица вынырнула из тумана прямо над стругом. Раскинув на два метра черно-белые крылья, она неслась на Перегоду, целясь ему в лоб длинным и острым, как кинжал, клювом. Демьян увернулся, птица пронеслась над ним так низко, что Перегода щекой ощутил порыв холодного ветра. И тут бабахнул штуцер Рожина. В тумане над стругом раздался визгливый хохот, скрипучий, нечеловечий, так только юродивый может смеяться, когда ему кости на дыбе ломают. Демьян вскочил на ноги, выстрелил вдогонку. Дьявольский хохот оборвался, а через мгновение где-то в стороне послышался всплеск, должно быть, убитая птица упала в реку.
— …И явлю ему спасение Мое! Аминь! — грозно закончил пресвитер, и крест перед собой выставил, и там, куда он указывал крестом, в тумане появилась прореха.
— Анисимович, правь туда! — крикнул толмач, указывая пальцем на брешь в тумане.
Струг, будто от якоря оторвался, прыгнул вперед, как резвый жеребец. Сотник чуть за борт не вывалился. Он все еще всматривался в воду за кормой, но рук утопленников не видел, ничто не тянуло судно назад, и оно споро побежало по открывшемуся в тумане коридору.
Десять минут спустя туман рассеялся полностью. Небо напиталось остатками солнечного света, заблудившимися в легких облаках, и было оно густо-синим, сапфировым, просторным и глубоким, как море. Солнце уже спряталось за тайгой, и по реке ползли сумерки. На востоке виднелись острова, что опоясывали озеро-старицу. Обычные лесистые острова, совсем не страшные.
— Мы что ж, Алексей, таки вышли в левое русло? — крикнул с кормы сотник, стараясь не думать о руках утопленников, у него дрожали руки.
— Вышли, — отозвался толмач, вытирая рукавом со лба пот. — А может, полдня тут в мороке крутились.
— До Ендыря далеко?
— Пару верст.
— Веди. Надо в устье войти, пока совсем не стемнело.
Струг повернул на север и пошел вдоль берега.
— Что-то мне подурнело, — тихо произнес отец Никон и грузно опустился на кнехт. Его лицо было красным и мокрым от пота, но светилось счастливой улыбкой. Семен Ремезов смочил тряпицу в воде, подле пресвитера присел, стал ему лицо обтирать. Отец Никон на парня смотрел с отцовской теплотой.
— Что, отрок, снова мы сатану одолели, а? — сказал он и похлопал Семена по плечу. — И всегда одолевать будем, ибо исполнены мы истины великой — верой в Господа нашего!
Семен не стал возражать.
В устье Ендыря вошли, когда совсем стемнело. Пришвартовали судно, развели костер, выставили часовых, наскоро потрапезничали и, утомившиеся до смерти, завалились спать.
Утро следующего дня оказалось сырым, пасмурным. Небо неторопливо светлело, но солнца не показывалось. Дальний берег терялся в пелене моросящего дождя, который то ли шел, то ли висел над Обью.
Просыпаясь, путники тянулись к теплу, рассаживались вокруг костра. Отсыревшие за ночь одежки в жаре костра парили.
Стрелец Ерофей Брюква кутался в одеяло, стучал зубами.
— Ты чего это? — спросил его Семен Ремезов.
— Знобит, — отозвался стрелец.
— То к тебе, брат, кумоха-весенница ночью заглянула, вот и трясет тебя теперь, — авторитетно молвил Игнат Недоля.
— Что ж она токмо ко мне заглянула, а вас обошла? — огрызнулся Брюква и зашелся кашлем.
— Потому как я молитву на ночь читаю, чтоб ворогуши и трясовицы меня не трогали.
— Дурень ты, Игнат, какие весенницы? — устало отозвался Ерофей, справившись с приступом кашля. — Весна-то вчера закончилась, нынче лето уже.
