— А вот так! Не знаю я как! Пронеслась какая-то сволочь, причем, видимо, на полной скорости, ну и не остановилась, ясное дело. Вроде кто-то издали увидел и подбежал. Так Федя говорит. Темно там было, ничего толком не разглядишь. Ни номера, ни цвета — ничего…
Последние слова она договаривала, думая как будто о другом. В эту же секунду между ними прошло что-то странное, смутная мысль, заставившая обеих вздрогнуть и застыть на месте. А потом Лера заговорила снова, ухватив Катю за рукав и глядя ей в лицо совершенно горячечным взглядом.
— Ты понимаешь, что это значит?
—
Лера покорно сделала пару шагов, но тут же снова остановилась.
— Катя, пожалуйста! — в голосе звучало что-то похожее на настоящую мольбу. — Ну послушай, я же не прошу тебя со мной соглашаться! По-твоему, это совпадение, тебе так комфортнее — пускай, на здоровье. Но, пожалуйста, пожалуйста, давай рассмотрим другую возможность! Давай обсудим как следует, чтоб все по полочкам, как ты умеешь. Я не говорю сегодня — сегодня ночь на дворе. А завтра? Давай завтра, а? Пересечемся где-нибудь…
Катя, конечно, согласилась. Во-первых, все равно не переубедить. Но не только. Было кое-что еще. Гораздо легче было «раскладывать по полочкам», сочинять детектив, чем представлять себе Женьку без сознания на больничной койке. А вовсе об этом не думать — нет, такой опции уже не существовало, увы.
И вот, Катя честно попробовала рассуждать. Единственное, что она себе позволила, — это начать со слов: «Если исходить из того…» и подчеркнуть это «если» для порядка и для очистки совести. Дело было в кафе, они вчетвером встретились там на следующий день.
— Если исходить из того, что эти письма написаны всерьез и адресованы именно нам, то, очевидно, следует предположить, что мы, все пятеро, обладаем какой-то информацией, которая представляет для кого-то опасность.
Н-да, не особенно… «какой-то», «кого-то», и вообще — тоже мне дедукция! Те, однако, слушали как завороженные. Следовало продолжать. Но тут неожиданно вступила Лера.
— И если так, то значит, Женька действительно что-то знала. Или первая догадалась, о чем речь. И наверное, решила, что лучше не молчать…
— Ерунда! — с досадой прервала Мирела. — Откуда, по-твоему, этот человек мог узнать, что она собирается делать?
— Какой человек?
— Ну этот… злодей. Давай дальше, Кать.
— Да, — сказала Катя. — Мне тоже кажется, что про Женьку пока лучше не надо. Значит, смотрите: единственное, что мы можем сейчас сделать, — это попытаться понять, о чем в этих письмах идет речь. Если поймем, то, может быть, угадаем, кто их написал. Дальше: это должно быть что-то такое, что знаем, видели, слышали именно мы. Я бы, пожалуй, сказала — наше общее воспоминание.
— Воспоминание? — переспросила Ника.
— Разумеется, воспоминание, что же еще? — отрезала Мирела. — Много у нас в последнее время общих впечатлений?
— Ну да, вот и я о том же, — кивнула Катя. — А прошлое у нас как раз общее. Остается пустячок: выковырять из нашего общего прошлого что-нибудь такое… подозрительное. И тут я пас.
— И я.
— И я. Ничего подозрительного…
— Постойте! — вдруг пробормотала Лера, перебегая глазами с одной на другую. — Как же вы так говорите? А… А Гарик?
Тут Катя, надо сказать, растерялась. «Что же с памятью, граждане?» — как любил интересоваться Булгаков. То есть даже не с памятью, а вообще с головой! Что за нелепые фокусы выкидывает сознание? Лера ведь совершенно права…
— Это был несчастный случай! — неожиданно выкрикнула Мирела и добавила странным, придушенным голосом: — Ведь милиция…
— Да, я знаю, они проверяли… Да, сказали: несчастный случай. Слушайте, мы никогда про это не… да и вообще… мало виделись… с тех пор, — Лера говорила горячо и сбивчиво, обводя всех странным взглядом. — Но скажите мне — вы что, правда верите, что он мог закрыть эту чертову заслонку? Вы что, не помните?
Как же не помнить…
…Поезд приходил в *** в четыре с чем-то утра. Ночью какие-то безумцы-истопники зачем-то раскалили вагон докрасна, дышать невозможно, поэтому первый момент на перроне показался блаженством, и прошло еще несколько минут, пока они осознали, какой на самом деле стоит зверский холод. Руки-ноги закоченели в два счета, ноздри стали противно слипаться. А до тепла между тем было идти и идти, шесть километров лесом. И главное — совсем ночь. Луна — то есть, то нет, сосны черные, темнее неба, на снегу тени… И холод, холод жуткий. Кате-то как раз было все равно: холодно — не холодно. Ей больше глаза мешали. Жгло, щипало, веки тяжелые, хоть пальцами подымай. От недосыпа, конечно, и не только в поезде. Она вообще в последние дни мало спала. Стас улетал в этот самый день. До самолета оставалось несколько часов. Была задача — на часы не смотреть. Все, переворачиваем страницу. Да, впрочем, смотри не смотри, в этой темноте разве что-нибудь разглядишь. Сосны расплываются, тени расплываются — да что я, сплю, что ли? Или опять плачу?
