Палубный матрос с тревогой наблюдал за ними, пытаясь понять, что происходит. Клаудии пришло в голову, что со стороны эту сцену можно было расценить как классическую ссору любовников на пороге разрыва. Спустившись по трапу, она зашагала прочь по тенистой аллее. Дзен даже не пытался ее догнать, но его голос отчетливо прозвучал с палубы парома, отправившегося к своей последней остановке в центре города:
– Я с вами ничего делать не собираюсь.
Слова были утешительными, но имели тревожный подтекст. Только несколько секунд спустя она поняла какой. «Non ti faccio niente, io». Эта формула принята только между членами семьи, близкими друзьями, по отношению к людям, стоящим ниже на социальной лестнице, к коим вы снисходите. Ну и выдержка! Ударение на личном местоимении сообщало ее тревоге иное измерение. «Я не собираюсь ничего с вами делать» – а кто собирается? Может, он хочет попросить помощи у начальника местной полиции? Смешно. Швейцарцы славятся болезненной независимостью и знаменитой на весь свет бюрократией. Дзену пришлось бы собрать все мыслимые и немыслимые документы и перевести их на три языка, прежде чем они хотя бы допустили мысль о возможности рассмотрения вопроса об аресте иностранной туристки, охотно тратящей свои деньги и никому не доставляющей никаких хлопот на их территории.
Клерк за стойкой вручил ей ключ с той изысканно скромной, но при этом дружеской обходительностью, которой весь персонал отеля был, казалось, наделен от рождения. Конечно, Клаудиа исправно раздавала щедрые чаевые. Она могла себе это позволить. Размер ее состояния, когда было оглашено завещание Гаэтано, сильно ее озадачил. Откуда столько денег? Уж конечно, не из его офицерского жалованья. Она спросила Данило, но тот лишь невнятно промямлил, что это одно из тех служебных дел – а сколько их было на его веку! – в которые лучше не углубляться.
В номере, безукоризненно убранном в ее отсутствие, Клаудиа открыла окна и дверь балкона, выходившего на озеро. Потом позвонила в «обслуживание номеров» и заказала шотландскую копченую лососину, зеленый салат и бутылку шампанского. Печальный ужин пожилой богатой вдовы. Ну и пусть. Обычно она не пила в одиночестве, что бы там ни говорил подлец Данило, но сегодня ей хотелось немного захмелеть. После того, что ей пришлось только что пережить, она это заслужила.
Выглянув на балкон, она почувствовала поднимавшиеся от озера неприятные испарения, напомнившие ей запах давно не чищенного комнатного аквариума. В неподвижной водной глади отражались огни казино на противоположном берегу. Что имел в виду Дзен, когда сказал, что ее муж играл в игры, в какие не играют в казино? Гаэтано никогда не понимал страсти к азартным играм, а вот она сразу ее почувствовала. Игра придавала жизни смысл, пусть ненадолго, пусть потенциально, и могла потребовать за это высокую цену. Но никакая цена не казалась слишком высокой за обретение этого смысла, ничто не могло его заменить. Чего стоили деньги по сравнению с этим бесценным даром? Неважно, проиграл ты или выиграл. Просто что-то происходило, и на эти несколько часов жизнь становилась упорядоченной, независимо от того, печалился ты или ликовал. Это напоминало секс. Да, вот единственное, что могло сравниться с игрой.
Послышался робкий стук в дверь, официант вкатил и номер тележку с ужином. Как только он вышел, получив щедрые чаевые, Клаудиа набросилась на лососину и откупоренную бутылку шампанского с той страстью, с какой овладевал ею Леонардо незадолго до того, как охладел и бросил ее, желая прервать отношения прежде, чем у него пропадет аппетит.
Удовлетворив свой, Клаудиа, слегка отрыгнув, подумала, что еда была отличная. И завтра будет такая же, и послезавтра… А вот игры больше не будет. Никакой иллюзии смысла, даже мимолетной. Она вышла на балкон, прихватив бутылку и бокал. Далеко внизу веерообразный рисунок брусчатки, казалось, едва заметно колыхался, будто птичьи крылья. Клаудиа поняла, что немного опьянела. Она никогда не боялась высоты.
Над миазмами, восходившими от озера, плыли звуки одинокой скрипки – кто-то играл в нижнем номере, а может, смотрел по телевизору кино или передачу, сопровождавшуюся скрипичным соло. Встреча с полицейским казалась ей теперь такой же далекой, как собственное детство. Она начала тихо бормотать немецкую колыбельную, которую напевала ей мать. Родители Клаудии встретились в Альто Адидже незадолго до войны. Мать почти без акцента говорила по-итальянски, но ее родным языком был немецкий. Однако отец Клаудии запретил разговаривать в доме по-немецки, так что эта колыбельная оставалась секретом матери и дочери и оттого была ей еще более дорога.
