Оправдав мои ожидания, он помчался в указанном направлении, высоко поднимая ноги и совершенно не заботясь о производимом тяжелыми ботинками шуме, будто и впрямь был сорвавшимся с привязи, не разбирающим дороги жеребцом.
Потом я опять ждала, ждала, ждала.
Иногда из раскрытых дверей реанимации доносился нечеловеческий вой, словно кричал раненый Кинг-Конг. Видимо, кому-то повезло: очнулся, но еще не пришел в себя и этими звериными звуками возвещал свое возвращение в мир живых.
Меня эти крики не беспокоили, ведь они не могли побеспокоить его.
— Жди, Медведь, не умирай, я не уйду, пока не выпрошу твое крещение, — тихо говорила я ему.
И он ждал, держался, не умирал.
Провезли на каталке поступившего больного. С его неестественно изогнутой ноги на белый пол капала кровь. Капли засохли, зигзагами указывая направление исчезнувшей за поворотом каталки.
Через некоторое время прогнавший милиционера ночной врач снова выглянул и уже участливо спросил:
— Вы все еще тут? Может, вам домой поехать? Завтра поговорите с доктором.
Я ответила, что завтра может быть поздно. Он выслушал, горестно завздыхал и пошел спрашивать у кого-то, можно ли меня пропустить.
Вернулся через пару минут с деловым и довольным видом и сказал:
— Все нормально, ответили: Бог с ней, пусть проходит, жалко, что ли. Сколько времени вам на это надо?
— Четыре минуты, — прикинула я, сжимая в кармане листок со словами, продиктованными батюшкой.
— Хорошо, договорились, только четыре минуты. Помните, вы мне обещали!
Мы быстро пошли с ним по пустынному коридору с ровным светом к палате, на ходу он прилаживал на меня белую простыню.
Никогда мне не могло прийти в голову, что на полном серьезе, перед лицом смерти я буду крестить человека. И этим человеком будет мой муж. Жизнь очень непредсказуема.
Дни, проведенные в больнице в надежде на чудо, сильно изменили меня. Я очень остро ощутила, что с верой жить легче. Проще проживать каждый конкретный момент выпавших тебе испытаний.
Словно невидимые крылья расправлялись внутри, бились и смешивали воедино ужас, усталость, тоску, отчаяние, надежду и веру. Когда опускались руки и уже не было сил, я вдруг испытывала такой духовный подъем и просветление, что казалось — все по плечу.
Из углубления в стене на меня смотрели с икон Ксения и Серафим, с фотографии на тумбочке смотрел Медведь — другой, прошлый, улыбающийся. На тумбочку рядом с ним, здоровым и сильным, я положила бумажку со словами.
Я волновалась, руки тряслись. Капли воды падали на пол рядом с кроватью.
— Теперь ты крещеный, Медведь, — сказала я ему на прощание и положила на голую грудь деревянный крестик.
Ровно четыре минуты.
Не бывает атеистов в палатах реанимации.
Как только я закончила, заметила двух врачей, только что вошедших в палату. Они стояли в стороне и оглядывались на меня. Подумав, что это посреди ночи нагрянуло больничное начальство и сейчас влетит пропустившему меня доктору, я прибавила шагу и на цыпочках выбежала в коридор. Там я рассчитывала набрать скорость и исчезнуть, но была остановлена криками:
— Подождите! Подождите!
За мной из палаты выбежали врачи.
— Постойте! Я — нейрохирург, — представился один из них, очень высокий, с грустными внимательными глазами. — Вы знаете, что мы пришли за вашим мужем и сейчас увозим его на операцию?
Я не знала, что Медведя собирались повторно оперировать этой ночью, потому что вечером Отличник об этом не сказал. Наверное, он и сам не знал, и решение было принято позже.
Выходит, не зря я так мчалась в больницу. И как вовремя меня пропустили: еще немного, и его увезли бы в операционную, находящуюся внутри отделения, а я так и сидела бы в общем коридоре, ничего не зная. Ну а на следующий день к вновь прооперированному ни за что бы не пустили.
— Вы все понимаете? — спросил нейрохирург. — Это делается по жизненным показаниям, оперировать буду я. Ничего не могу вам обещать, состояние очень тяжелое, но я не могу отнять у вас надежды на чудо.
— Да, понимаю, — ответила я и попросила: — Вы только сделайте все возможное, что от вас зависит.
Потом мы шли к выходу, и пропустивший меня ночной врач утешающе говорил:
— Ну вот видите, вы все сделали правильно. Перед самой операцией покрестили. А там уж как Бог даст.
На прощание он посоветовал мне не сидеть в коридоре и не ждать конца операции, а ехать домой спать. Я с ним согласилась, потому что сил у меня уже не было. Он выпустил меня из ближайших дверей в приемный покой, повторив тихо и настойчиво, как ребенку:
— Езжайте, езжайте, не сидите!
На обратном пути я уже не прятала лицо от охранников. Они, так же как и днем, неодобрительно посмотрели в мою сторону, прикидывая, осталась ли я в больнице с вечера или умудрилась пройти незамеченной ночью. Видимо, в их представлении я была воплощением беспорядка.
