На окраине русской глуши зима длится почти весь год, и сугробы снега вырастают выше домов. Но Василиса не против, она проводит зимние ночи возле угольков огня с братьями и сестрой, слушая сказки няни. Больше всего ей нравится история Мороза, голубоглазого зимнего демона, появляющегося холодной ночью, чтобы забрать неосторожные души. Умные боятся его, как говорит ее няня, и почитают духов очага и двора, духов леса, защищающих их дома от зла. После смерти матери Василисы ее отец привозит из Москвы новую жену. Набожная жительница города, новая мачеха Василисы запрещает ее семье почитать духов домашнего очага. Семья уступает, но Василиса напугана, она ощущает, что от их ритуалов зависит больше, чем они думали. Ухудшается урожай, приближаются злые существа леса, неудачи охватывают деревню. А мачеха Василисы становится все серьезнее в ее желании совладать с мятежной падчерицей, чтобы выдать ее замуж или заточить в монастыре. Опасность все ближе, и Василисе приходится бороться даже с людьми, которых она любит, и использовать опасные дары, что она долго скрывала, чтобы защитить семью от угрозы, что словно вышла из самых пугающих сказок няни.
Katherine Arden
The Bear and The Nightingale
© 2016 by Katherine Arden
© Т. Черезова, перевод на русский язык, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018
Моей матери с любовью
На Севере Руси наступил конец зимы: воздух пропитался влагой, которая не была ни дождем, ни снегом. Яркие февральские картины сменились унылым серым мартом, и все домочадцы Петра Владимировича шмыгали носом от сырости и совсем отощали после шестинедельного поста на одном только черном хлебе и квашеной капусте. Однако все забыли про цыпки и мокрые носы, и даже не вспоминали тоскливо про кашу и жаркое: Дуня собралась рассказывать сказку.
Этим вечером старушка устроилась на самом подходящем для рассказов месте: на кухне, на деревянной лавке у печи. Печь была огромная, сложенная из обожженной глины, выше человеческого роста и такая большая, что внутрь вполне могли бы влезть все четыре чада Петра Владимировича. Плоская верхняя часть, полати, служила спальным местом, а разведенный внутри огонь давал возможность приготовить еду и обогревал кухню. Там же можно было устроить баню для хворающих.
– Что вам рассказать сегодня? – спросила Дуня, с удовольствием грея спину.
Дети Петра сидели перед ней на табуретах на скамьях. Они обожали сказки, даже второй сын, Саша, который старался быть набожным и заявил бы (если бы его спросили), что предпочитает провести вечер в молитвах. Однако в церкви было холодно, а на улице не прекращалась морось. Саша высунул было голову за дверь, но, получив в лицо шлепок мокрого ветра, сдался и вернулся на скамью чуть в стороне от остальных, где и устроился, изобразив на лице благочестивое равнодушие.
Остальные на вопрос Дуни ответили возгласами:
– Финист Ясный Сокол!
– Иван-царевич и серый волк!
– Жар-птица! Жар-птица!
Маленький Алеша вскочил на сиденье и замахал руками, чтобы перекричать старших, так что волкодав Петра проснулся и поднял свою крупную, покрытую шрамами башку.
Но Дуня не успела ничего им сказать: входная дверь с шумом распахнулась, впуская в дом рев бури. В дверях появилась женщина, стряхивавшая влагу с длинных черных волос. Лицо у нее покраснело от холода, она казалась даже более худой, чем дети: огонь отбросил тени на запавшие виски, щеки и ямку на шее. Ее глубоко посаженные глаза отразили пламя. Нагнувшись, она подхватила Алешу на руки.
Ребенок радостно завизжал.
– Матушка моя! – крикнул он. – Маменька!
Марина Ивановна устроилась на скамье, придвинув ее ближе к огню. Алеша, оставшийся у нее на руках, вцепился обеими руками в ее косу[1]. Она дрожала, впрочем, под теплой одеждой это было не очень заметно.
– Хоть бы эта несчастная овца сегодня разродилась! – сказала она. – Иначе, боюсь, нам вашего отца больше не увидеть. Рассказываешь сказки, Дуня?
– Если будет тихо, – лукаво отозвалась старуха.
Когда-то давно она была нянькой и у Марины.
– Я хочу сказку, – сразу же откликнулась Марина. Голос ее звучал беззаботно, но во взгляде сквозило беспокойство. Дуня пристально посмотрела на нее. На улице рыдал ветер. – Расскажи нам про Морозко, Дуняша. Расскажи о ледяном чудище, о зимнем царе Карачуне. Он сегодня бродит вокруг и злится на оттепель.
Дуня медлила. Старшие дети переглянулись. На Руси хозяина зимы называли Морозко: он был повелителем холодов. Но когда-то давно народ называл его Карачуном, богом смерти. Под этим именем он властвовал темными зимами, приходил за непослушными детьми ночью и морозил их. Это имя было дурным знаком, и его не следовало произносить, пока царила зима. Марина прижимала к себе сына очень крепко. Алеша заерзал и дернул мать за косу.
– Хорошо, – согласилась Дуня, немного поколебавшись. – Я расскажу вам про Морозко – про его доброту и жестокость.
Она чуть выделила голосом это имя: безопасное, которое не могло накликать на них беду. Марина усмехнулась и разжала руки сына, освободив косу. Остальные не стали протестовать, хотя это была старая сказка, которую все они уже много раз слышали. Рассказанная красивым ясным голосом Дуни, она не могла не радовать.
– В некотором княжестве… – начала Дуня и, замолчав, укоризненно посмотрела на Алешу, который верещал, словно летучая мышь, и подпрыгивал у матери на коленях.
– Тихо, – шикнула на него Марина и снова отдала ему конец своей косы в качестве игрушки.
– В некотором княжестве, – снова повторила старушка с важностью, – жил крестьянин, у которого была красавица-дочь.
– А как ее звали? – пробормотал Алеша.
Он уже достиг того возраста, когда достоверность сказок проверяют, выпытывая у рассказчика точные подробности.