В честь Википедии я налил себе еще виски и с некоторым удивлением обнаружил, что бутылка опустела, а слово «Мангазея» начало рассыпать вокруг себя холодные колючие искры, наподобие бенгальской свечи. Я протер глаза ладонью и с не меньшим удивлением обнаружил, что ладонь оказалась в мокром и соленом.
– Черт знает что, – сказал я сам себе, потому что ладонь вдобавок тряслась.
– Что ты маленький, что ты, – кто-то гладил меня по голове, рука была легкая, почти невесомая, точно ночная бабочка, я их терпеть не мог, – ну не плачь. Кто тебя обидел?
– Пусть отдаст моего Будду, – сказал я, всхлипывая, – это мой Будда. Я верну ему деньги, только пусть отдаст.
– Конечно, малыш. Это твой Будда. Он отдаст тебе твою игрушку. Мы ему так и скажем – отдай мальчику нашего Будду. А то мы пожалуемся на тебя папе.
Я вытер тыльной стороной ладони нос и сказал:
– Что ты несешь?
Она хихикнула.
– Что ты как маленький! Рюмса, плакса-вакса. Здоровый мужик, напился, сидит и плачет.
– Не твое дело, – сказал я сердито.
Она присела на колени около кресла и заглянула мне в глаза.
– Я сразу поняла, что ты несчастный, – сказала она серьезно, – знаешь, бывают такие люди. С виду у них все нормально. Но они несчастные. А все почему? Сами себя ненавидят, вот и мучаются. И ты знаешь, что интересно? Остальные их тоже начинают... не то чтобы ненавидеть. Так, недолюбливать. Лучше б ненавидели, правда?
Я сказал:
– Не понимаю, почему. Я так стараюсь...
– А ты не старайся. Вот увидишь, сразу легче будет.
Она положила ладонь мне на рукав и заглянула в глаза.
– Ладно. Есть один способ. Только никому не говори.
Опять врет, подумал я. И сказал:
– Не скажу.
– Я могу сделать тебя сильным. Не мышцы накачать, это фигня, а изнутри. Изнутри – это самое надежное. Только этим можно один раз воспользоваться, для одного человека. Ну вот давай ты этим человеком и будешь.
– Давай, – сказал я равнодушно.
– Тогда делай то, что я скажу, ага?
– Ага.
– И не спорь со мной.
– Ладно.
Свет, который отбрасывала на ее сосредоточенное лицо моя министерская лампа, был чуть зеленоватым, но не мертвенным, а теплым, словно просачивался сквозь густую листву облитых солнцем деревьев. Я был маленьким мальчиком и стоял в траве, которая росла неожиданно высоко, доставая мне до колен, и смотрел на огромного кузнечика, сидящего на глянцевом темном листке тяжелой душной розы – а он смотрел на меня, чуть склонив треугольную голову с блестящими старыми и мудрыми фасеточными глазами. В черных волосах у него белел тонкий пробор – как шрам.
– Эй, – сказала она, – не отвлекайся.
Она поднесла к моему лицу раскрытую ладошку, у нее была совсем детская ладонь, с розовыми подушечками пальцев и разбегающимся нежным рисунком линий.
– Подуй вот сюда.
Указательным своим пальцем другой руки она ткнула в самую середку ладони, где была крохотная ямка, скопившая озерцо света.
Я подул. Озерцо света пошло рябью, расплескавшись на всю ладонь.
Она быстро захлопнула кулачок, словно мое дыхание было бабочкой, которую можно удержать при наличии осторожности и хорошей реакции.
– А теперь сюда, – она ткнула указательным пальцем себе в ямочку под горлом, в ней тоже пульсировало озерцо света, – только надо, чтобы совсем близко.
От нее пахло почему-то раскаленным песком, словно на морском берегу или от кофейной жаровни, и еще чем-то очень древним, ветхим, словно маленькая девочка надушилась бабушкиными духами.
Наверное, так пахли ее купленные на барахолке готические тряпки.
Я осторожно подул – шнурок с анком, уходивший в ложбинку между грудями, сейчас, вблизи, блестел и переливался, как черная змейка.
– Вот смотри, – щекотно шептала она мне в ухо, – ты маленький, я большая. Ты нестрашный, я страшная. Как я захочу, так и будет. А будет все наоборот. Ты будешь большой – я маленькая. Ты будешь страшным – я нестрашной. Ты будешь страшный. Большой и страшный. Как Ахилл, выходящий из моря...
Почему Ахилл? Откуда Ахилл?
И вообще когда я последний раз мыл уши?
У меня наверняка грязные уши.
Неловко.
– Я тебя зову, ты приходишь. Когда маленькие зовут, большие всегда приходят. Чтобы маленьким было нестрашно в темноте. Вот, смотри, делается темно.
Свет погас. Летний теплый день сменился ночью – сразу, рывком. Так не бывает.
– Бери меня за руку. Клади руку вот сюда.
Я положил руку в теплое и влажное.
– Один раз это можно, – шептала она, ее руки что-то делали со мной в разных местах одновременно, как это так у нее получается? – Один раз можно. Смотри, какой ты сильный. Твоя сила растет. Вот как она растет, ох, вот как она растет и вот так, да, вот так...
По крайней мере, подумал я, хорошо, что она больше не видит, грязные ли у меня уши.
Я проснулся и подумал, что мне снилось что-то очень хорошее.
Яблоневая ветка, которую раскачивал ветер, отливала золотом и пурпуром; сквозняк, которым тянуло из оконной щели, принес запахи мокрой травы, подгнившей яблочной сладости и почему-то грибов. И еще пахло древним чуть затхлым, бабушкиными сундуками. И почему-то от моей подушки.
Тут я все вспомнил и взмок от ужаса.
Я все-таки спутался с малолеткой.
Как это я умудрился?
