Посвящаю Ауке — моей жене, держащей медведей
У медведицы каждую весну рождались медвежата. Вот и в эту весну родилась целая троица: Мишка-Охочий-до-Ягод, Мишка-Охочий-до-Мух и Мишка-Охочий-до-Мёда. Мать больше всех любила и жаловала Мишку-Ягодника. Он был самый спокойный и послушный ребёнок на свете. Никуда-то он не карабкался, не улепётывал, не бедокурил, а всё посиживал да уплетал за обе щеки ягоды. Когда поспевала черника, мех у него на задике был просижен до чёрных пятен-пестрятин, потому что он был неуклюжий ленивец, такой неуклюжий и такой объедала, что, налопавшись до отвала, подолгу сидел в черничнике и зазывал к себе ягоды:
«А Мишка-Мухоед, — говорила Медведица, — самый что ни на есть дурашливый ребёнок». И правда, где это видано, чтоб медведь гонялся за мухами? А носился он за ними целые дни напролёт. Рявкнет на них, подскочит и валится наземь. Только неуклюжую лапу подвернул, как опять свалился — хвост-коротышку ушиб. Но ничего — опять гонится за мухой. Что ему только ни подсовывала мать в миску — и ягоды, и мёд, и мороженое, и вафли. Всё впустую: для Мухоеда ничего нет слаще мухи! Он и сам хвалился, и всякий раз всё охотней:
— Я — мушиный охотник!
Он выслеживал мух по следам, учуивал мушиные запахи, знал назубок все мушиные нуделки. Только взглянет на оконное стекло — и по мушиным следам сразу скажет, что это за мухи и что у них в брюхе: сахар, мясо или одна пустота. У Абажурных Мух животы всегда пустые. Этих хлебом не корми, этим бы только потоптаться на тёплой лампе, на плафоне, на абажуре. А вечерами влетали на свет в окно ещё и Мухи-Коровья-Напасть, Мухи-Поесть-бы-Грибов-Всласть и Мухи-Ночницы. И каждую Мишка — Охочий-до-Мух различал — по следам и песенным ладам. Оконные Мухи всё больше гундосили: бились о стёкла и носы себе пообломали. У Зелёных Мух, у этих — песня с прозеленью, точно плесень. А у Потолочных Мух и песни — вверх тормашками. Заведут свою любимую нуделку «Мы — Потолочные Мухи», а у них выходит: «Ихум еынчолотоп — ым». Только песенка «Дорог город, долог голод» получалась понятной с любого конца.
Мишка-Охочий-до-Мёда был сам сладкий и на сладости падкий. До того падкий, что вечно ему сахару не хватало. По утрам он сыпал и сыпал сахар в кофе, и сахар выпихивал весь кофе из кружки прямо на скатерть. «Вот это кофе! — ликовал Мишка-Медовик. — Хоть целый день пей!» Но мать перестала с ним сахарничать и запретила переводить такую прорву сахару. Тогда Мишка пошёл на хитрость. Вечером, когда семья отчаёвничала, он взял да и залез украдкой в сахарницу. Крышку — на макушку, — и хоть ночь напролёт сиди! Все обыскались — нет Мишки-Медовика, и всё тут. А он всю ночь подслащивался.
Утром медвежья семья села кофейничать. Мишка-Охочий-до-Мух полез ложкой в сахарницу, а оттуда вой: ой-ой! Высунул Мишка-Медовик нос из сахарницы, а не вылезает.
Так подсластился, так округлился, что никак вылезти не может.
Пришлось расколотить сахарницу палкой. С тех пор медведица запретила Мишке-Медовику залезать в сахарницы, а за одно — и в кувшины, и в термосы, и в бутылки!
Однажды Мишка-Медовик влип в книжку: хотел почитать, но книжка вдруг захлопнулась и так его сплющила, что он стал плоским, как поздравительная открытка. Мать никак не могла отодрать его от книжки. Пришлось подержать страницу над кипящей водой. Только тогда Медовик отклеился от бумаги, как почтовая марка. Всё такой же плоский. Медведица влила в сына пять литров мёда, и Мишка-Охочий-до-Мёда снова стал круглым и сладким. Живым.
До чего же он был милый и сладкий! До того сладкий, что медвежата в лесу все как один — и соседские, и даже совсем незнакомые — хотели с ним дружить: лизали ему мордочку и твердили, что он точь-в-точь как молочный коктейль.
Мишка-Охочий-до-Мёда и сам знал, что он сладкий. Когда не было других сластей, он сосал свою лапу. Сидит целые дни напролёт и сосёт лапу. Медведи даже поговаривали, что очень уж он себя любит. «А, этот самолюбец-лапосос!» — говорили они. Мишка-Медовик знал, что ни
— Ну что, всё сосёшь? — спрашивали его.
— Да нет — это я своему животу фигу кажу! — вывёртывался находчивый Мишка-Медовик.
— Пожевал бы ты лучше мясца или чего другого! — советовали ему другие косолапые. — А то станешь чересчур сладким, и раскатают тебя, как тесто, и напекут из тебя печенья в кондитерской… Или ещё угодишь на расфасовку сахара. Вот тогда тебе, лапососу, достанется — распилят тебя на мелкие кусочки! И плавать тебе, опять же, нельзя. Только ступишь в воду, растаешь, как сахар!
