Медвежий клык полностью

Петька вернулся утром. Отряхнув у чума совик, он вошел внутрь и присел у печки.

— К дяде Степе поеду, — сказал он и протянул к огню руки.

Отец перестал точить на оселке нож:

— Ты что-нибудь забыл у него?

Петька другой стороной повернул озябшие руки и покачал головой:

— Ничего, а вот дядя Степа забыл у нас медвежий зуб. — И Петька показал клык. Он был кривой, желтоватый, с просверленной дырочкой и цепочкой.

— Верно, у нас оборвал. — Отец потрогал пальцем острие ножа. — А сколько до Курьего бора, знаешь? — Он выжидательно посмотрел на сына.

— Километров сто.

— Ну вот. А ты со своим зубом…

— А может, и с хвостиком…

— Сам когда-нибудь заедет и возьмет.

— Но ведь зимой это ерунда.

Отец рассердился: сын не слушал его.

— Что — ерунда? Ты о чем? Из стада пришел, двое суток не спал. Отдыхать надо.

Сын сидит на корточках в высоких, чуть не до пояса, тобоках, подвязанных ремешками у колен, и смотрит в дверцу печки, и от этого глаза его кажутся раскаленными: дотронься хворостинкой — загорится. Он уже большой — семнадцать лет, лоб широкий, выпуклый, как у бычка. Упрямый больно. Семилетку окончил в поселке с похвальной грамотой. Уговаривали его поехать в Нарьян-Мар учиться дальше — умная у парня голова, но парень не захотел: «В тундре буду». И хорошо, что не уехал. Спокойней старость встречать, если рядом взрослый сын. Надо и с олешками кому-то жить.

Год Петька был учеником пастуха, получал пятнадцать трудодней в месяц, а нынешний год в пастухи вышел. Только вот много странностей у парня. К примеру, сегодня двое суток отдежурил, вернулся из стада, нашел нечаянно медвежий клык и заладил: «Поеду да поеду». Оно, конечно, такой зуб, подвязанный к поясу, иногда, может, и помогает оленеводу — поясницу не застудишь, зверь на тебя не кинется, да и вообще приятно ходить по тундре и слушать, как позвякивает цепочкой клык этого грозного хищника. Да неужто нельзя припрятать зуб в чуме и потом вернуть хозяину? Кто знает, что только делается за этим лбом, о чем он думает, его сын…

— Ну, я поехал, — сказал Петька.

Отец в сердцах плюнул на оселок и резко провел по нему ножом…

Клубится на холмах снег, стучат о землю копыта — Петька мчится по тундре. Давно не ездил он на оленях. Как перегнали стадо на зимовку в леса, ходят пастухи на лыжах: ни к чему среди елок и берез разъезжать на нартах. А до чего же хорошо сейчас мчаться на оленях! Быков подобрал он в стаде ладных, одного к одному: черных, статных, ученых; хорей таким не нужен. Несут, аж дух замирает. Но держать неподвижно в руках хорей Петьке скучно, и он помахивает им над оленьими спинами. Свистит воздух, и снег не успевает хрустнуть и скрипнуть — полозья едва оставляют следы.

напевает Петька, помахивая хореем. Он горланит на всю тундру, мурлычет о чем попало, вспугивая полярных куропаток. Ему не сидится. Олешки бегут, а он неподвижен. Скучно, скучно ему… И он вскакивает на нарты, стоя держит вожжу и горланит пуще прежнего. В песне нет слов. А если б они и были, никогда не сказали бы они столько, сколько говорит его голос. Он поет взахлеб, без удержу. Не надо слов. К чему слова! Ведь нарты крепкие, олешки сытые, и ему всего семнадцать лет…

Удаль звенит в его голосе, низком и гортанном, удаль бесшабашного парня. Не хочет он после дежурства спать в теплом чуме, он хочет тундры, ветра и снега. И песня то замирает — нарты ныряют в овраги, то вспыхивает ярче — нарты взлетают на сопки. Вот олени сгоряча запутались в упряжке. Не выпуская вожжу, соскакивает он с нарт, хватает задние оленьи ноги, распутывает, снова прыгает на нарты, встает во весь рост, и олени несут его песню дальше по безлюдной тундре. Петька размахивает хореем, хохочет, свистит, и олени мчат как бешеные, положив рога на спины.

Гаснет короткий полярный день, а упряжка мчится без отдыха с сопки на сопку, от озера к озеру. Руслом замерзшей реки скачут олени, через кусты и ложбинки… Вокруг белым-бело. Кое-где чернеют ели, а может, это не ели, а люди, сброшенные в бешеной гонке с нарт: унеслись олени, и вот беспомощно бредут они по пояс в снегу.

А Петьке с нарт не упасть. Не такой он, чтобы падать с нарт от быстрой езды. Белым смерчем несется снежная пыль. Дороги впереди нет. Ничего! Где промчится Петька — там и дорога. Две полоски, да следы копыт, да еще обрывок песни, отброшенный ветром, остаются позади…

Долго едет Петька, очень долго… А дорога еще далека. Сто километров — это и зимой не пустяк. За такую дорогу пассажир колхозу платит сто рублей — рубль с километра. Сто туда да сто обратно. Двести рублей заплатил бы пассажир, если б ехал с Петькой. Но нет пассажиров у Петьки, только зуб с обрывком цепочки за пазухой — его пассажир, только песня, летящая над нартами…