– В прошлом году они вложили все свои деньги при условии, что из юниоров получится хорошая команда профессионалов. О «хорошей команде» можно забыть, мы даже платить зарплаты не сможем. Боюсь, в следующем году у нас вообще никакой команды не будет. Коммуна вкладываться не станет, они не хотят здесь делать хоккейную гимназию после… скандала.
Петер кивнул:
– А Эрдали?
– Отец Кевина забирает свои вложения. Переносит их в Хед. Он, естественно, хочет нас задушить. И если Кевина не признают виновным в… том, что случилось… он… будет играть в «Хед-Хоккее». Все наши лучшие игроки уйдут к ним.
Петер прислонился к стене. Грустно улыбнулся:
– Хорошие и плохие новости, значит.
– Хорошая – потому что ты остаешься спортивным директором. Плохая – потому что я не уверен, будет ли у нас в следующем году клуб, где ты сможешь работать на этой должности.
Он развернулся, но не ушел. Взглянул на Петера через плечо:
– Я должен извиниться.
Петер вздохнул и медленно покачал головой:
– Не надо извиняться…
– Я не у тебя прошу прощения, – перебил его директор.
Он нашел взглядом Маю и посмотрел ей прямо в глаза.
Давид держал кружку обеими руками. Опустив глаза.
– Может, я и похож сейчас на сентиментальную старушку, но я хочу, чтобы ты знал, как я благодарен тебе за все, что ты сделал. За все, чему ты меня научил.
Суне чесал пса за ухом. Не сводил глаз с его шерсти.
– Я давно должен был уступить тебе дорогу. Я слишком занесся. Не хотел признать, что отстал от хоккея.
Давид отпил кофе. Посмотрел в окно.
– У меня будет ребенок. Я… глупо, конечно, учитывая обстоятельства, но я хотел, чтобы ты узнал об этом первым.
Сперва Суне не мог вымолвить ни слова. Потом встал, открыл шкафчик, возвратился к столу с бутылкой.
– Думаю, нам понадобится кофе покрепче.
Они выпили. Давид рассмеялся и тут же умолк.
– Не знаю, какой из меня как из тренера получится отец – плохой или хороший…
– Во всяком случае, тренеры из отцов получаются отличные, – ответил Суне.
Давид допил кофе, поставил пустую кружку на стол.
– Я не могу оставаться в клубе, где хоккей мешают с политикой. Ты сам меня этому научил.
Суне снова наполнил его кружку.
– У меня нет детей, Давид. Но хочешь, я дам тебе один полезный для родителя совет?
– Да.
– «Я был не прав». Это хорошие слова. Запомни их. Улыбка у Давида слабая, кофе – крепкий.
– Я понимаю, что ты поддерживаешь Петера. Он всегда был твоим лучшим учеником.
– Почти лучшим, – поправляет его Суне.
Они переглянулись. Глаза у обоих блестели.
– Это его дочь, Давид, – глухо вырвалось у Суне. – Его дочь. Он просто хочет справедливости.
Давид покачал головой:
– Нет. Не справедливости. Он хочет выиграть. Он хочет, чтобы родителям Кевина было больнее, чем ему с Мирой. Это не справедливость, это месть.
Суне снова наполнил кружки. Чуть подняв их, они молча выпили. Потом Суне сказал:
– Заходи ко мне, когда твоему ребенку исполнится пятнадцать. Возможно, ты будешь рассуждать иначе.
Давид встал. Напоследок они коротко, но крепко обнялись. Завтра они отправятся каждый в свой ледовый дворец – один поедет в Хед, другой останется здесь, в Бьорнстаде. В следующем сезоне они будут соперниками.
Адри стояла в кухне матери. Катя и Габи препирались, какие мисочки поставить на стол, какие зажечь свечи. Когда пришел Беньи, мама поцеловала его в щеку и сказала, что любит его, что он – свет ее жизни, а потом снова стала ругаться из-за его ноги и сообщила, что он мог бы с таким же успехом сломать шею, потому что головой он, по всей видимости, уже давно не пользуется.
В дверь позвонили. Гостья извинилась за поздний визит. Кожа была ей словно велика, женщина едва стояла на ногах. Минут десять ушло у нее на то, чтобы уговорить маму Беньи не приглашать ее к столу, мама Беньи дала затрещину Адри и прошипела: «Поставь еще тарелку», после чего Адри пихнула в бок Габи и прошипела: «Еще тарелку!», на что Габи пнула ногой Катю и рявкнула: «Тарелку!» Катя обернулась к Беньи, но замерла на месте, увидев его лицо.
В дверях стояла мама Кевина и смотрела на Беньи, потом произнесла свою просьбу таким слабым и неузнаваемым голосом, что казалось, будто он звучит в записи:
– Извините меня. Я просто хотела поговорить с Беньямином.
Кевин стоял в саду перед домом. Одну за другой забивал шайбы в ворота. Банк-банк-банк-банк. В доме сидел его отец, перед ним – недавно открытая бутылка виски. Сегодня вечером им не удалось добиться всего, что они хотели, но они и не проиграли. Завтра их адвокат приготовит аргументы, доказывающие, почему нельзя доверять свидетельским показаниям молодого человека, который на момент предполагаемого преступления был пьян и к тому же влюблен. Потом Кевин начнет играть за «Хед», заберет с собой команду, почти всех спонсоров, и будущее его не пострадает. Скоро, очень скоро, окружающие будут делать вид, будто ничего не произошло. Потому что эта семья не проигрывает. Даже когда проигрывает. Банк-банк-банк-банк.
Беньи сидел на скамейке у дома. Мама Кевина сидела рядом, запрокинув голову и глядя на звезды.
– Я помню тот остров, куда вы с Кевином плавали на лодке летом, – сказала она.
