В первую же минуту матча Кевин открыл счет, и это не было случайностью – в начале каждого матча у Кевина было небольшое окно, пока защитники команды противника еще не успели оценить его скорость и неожиданность бросков. Раз оставив ему по оплошности сантиметр, больше они этой ошибки не допускали и в остальное время так плотно брали его в кольцо, что при желании могли бы делить с ним одни и те же коньки. Вскоре команда противника вела со счетом 2:1. Преимущество было заслуженным, они оказались чертовски круты, мощно и методично шли они к своей цели, и Амат даже удивился, когда поднял глаза на табло и увидел, что хедцы опережают всего на один гол. Он никогда не видел такой сильной и техничной команды и был почти уверен, что они разбили бы даже бьорнстадскую основную команду. Это понимали все. После каждой замены игроки мрачнее тучи опускались на скамью запасных рядом с Аматом, клюшки уже не стучали так бойко о борт, и даже Бенгт изрыгал проклятья все тише и тише. По дороге в раздевалку в перерыве между вторым и третьим периодом Амат слышал, как какие-то взрослые на трибуне мрачно шутили: «Да уж, но в полуфинале и осрамиться не грех. Может, в следующем сезоне соберется команда получше». Амат сам себе удивлялся, в какую ярость его привела эта фраза: что-то проснулось в глубине его души. Он вошел в раздевалку, готовый разорвать всех на части. Единственным, кто это заметил, был Давид.
Роббан Хольтс стоял посреди улицы злой как черт. По доброй воле он бы и носа из дома не высунул, да делать было нечего – кончилась водка. Он смотрел на крышу ледового дворца, мысленно прикидывая, сколько осталось до конца матча. Роббана мучил кошмар особого рода: он знал, что все свои лучшие моменты пережил в семнадцать лет. Пока он был подростком, все прочили ему великое будущее, и он им искренне верил, поэтому, когда великого будущего не случилось, Роббану показалось, что это его все предали, а его вины здесь нет. По утрам он просыпался с чувством, будто у него украли некую лучшую жизнь, его мучила фантомная боль от мысли, кем он должен был стать и кем стал. Постоянная горечь разъедает тебя изнутри, убивает воспоминания, точно расчищая место убийства, и наконец в памяти остается только то, что эту горечь оправдывает.
Роббан начал спускаться по лестнице в «Шкуру», но вдруг встал как вкопанный. Внутри было темно. Рамона опрокинула последний стаканчик виски и набросила куртку.
– Ты очень вовремя, – шепнула она.
– Почему? Куда это ты собралась? – растерянно проговорил Роббан. Весь город, включая Роббана, знал, что чокнутая старуха уже лет десять как не выходит из дома дальше чем на пару шагов.
– Пойду на матч, – объяснила она.
Роббан захохотал – что ему еще оставалось?
– Хочешь, чтобы я посторожил бар, пока тебя нет?
– Ты пойдешь со мной.
Он перестал смеяться. Рамоне пришлось пообещать, что она простит ему накопившийся за четыре месяца долг, чтобы Роббан шагнул за порог.
Фрак стоял, хотя у него было сидячее место. Сзади уже перестали ругаться, что он загораживает обзор.
– Чертов Вильям Лит, ты куда пропадаешь? Проще найти на площадке свидетеля под госзащитой, чем этого придурка! – прошипел он, повернувшись к остальным спонсорам.
– Что ты сказал? – заорала Магган Лит, сидевшая двумя рядами ниже.
– Я сказал «СВИДЕТЕЛЯ ПОД ГОСЗАЩИТОЙ», Магган! – повторил Фрак.
И все сидевшие рядом сразу захотели попасть под защиту. Хоккей в Бьорнстаде – не самая важная вещь. Он здесь – всё.
Бубу молча сидел на скамейке, пока не начался третий период. Оставшиеся минуты он мог сосчитать по пальцам одной руки. Как можно ощущать себя частью команды, если ты вообще не участвуешь в матче? Он старался держать себя в руках, насколько это возможно, если ты любишь свою команду, любишь футболку с логотипом и свой номер. И когда он увидел то, чего, по его разумению, не видели другие, он вцепился в Вильяма Лита на скамье запасных и заорал:
Вильям зажал перчаткой рот Бубу:
– Заткнись! Много о себе понимаешь! Ты в третьем звене, и нечего давать указания первому. Сбегай-ка принеси мне попить!
