— Сколько я пережила за эти месяцы! Мне пришлось уйти из взвода, потому что с тех пор, как мы с вами познакомились, все стали смотреть на меня какими-то другими глазами... Как это дико, ведь я ничего худого никому не сделала... Даже сегодня, уже когда вы пришли, врач вызвал меня к себе и сказал, чтобы я никуда не ходила...
— Он просто злой человек! — вырвалось у Крутова.
— Нет, он не злой, он хороший, ему можно верить, — возразила Лена. — Он мне сказал: «Сейчас война, сегодня вы здоровы, а завтра любого из вас может покалечить, зачем и кому нужны лишние страдания?»
— Все это правильно, но если я дня не могу прожить, чтобы не думать, не мечтать?.. Без вас мне совсем неинтересно жить!
— Это правда?
— Если бы я был уверен, что вы меня тоже любите...
Он взял ее за руки, чтобы посмотреть в глаза — они не солгут. Руки были шершавые, твердые от работы, с мозолями от стирки, уборки, тяжелых носилок.
— Скажите честно — вы меня любите?
Она потупилась, отвернула лицо в сторону.
— Неужели вы этого еще не видите? — Признание было вынужденное, на глазах выступили слезы. — Только не подумайте обо мне плохо, Павел...
— Я, плохо? Да я люблю вас больше своей жизни, Лена! Сейчас, когда мы ходим между жизнью и смертью... Зачем скрывать то, что есть? Я не умею кривить душой, поверь мне, Лена!
— Я верю. Но я еще так плохо знаю тебя, а хочется доверия, близости, чтобы — как к родному человеку. Война разлучила многих людей, и некоторые воспользовались этим, забыли о семье, приличии, совести...
Оба они то и дело сбивались с «вы» на «ты».
— Разве я стал бы тебя обманывать?..
Она не дала ему договорить, сжала ему руку:
— Мне бы хотелось всегда верить вам, Павел! Ошибиться на первом шагу... Это так ужасно. Что может быть хуже? Это на всю жизнь! Но я не хочу об этом даже думать. Кто честен в большом, тот не позволит себе быть подлым... Но я не даю вам сказать о себе. Говорите же! Я все должна знать!
— Знаете, Лена, говорят, будто любви с первого взгляда нет, а вот когда я увидел вас на дороге, то сразу подумал: «Она!» Потом я понял, что не ошибся, что люблю вас с каждым днем все сильней и сильней. Вы для меня теперь самая славная, самая красивая...
— Это уж слишком, — засмеялась она. — Вы преувеличиваете, а когда узнаете меня лучше...
Разговаривая, перебрасываясь шутливыми репликами, шли они по еле приметной дорожке, вытоптанной через поле, на котором густой щеткой поднимались озимые.
— Человек всю жизнь живет надеждами, — сказал Крутов. — Хозяева поля сеяли, может быть, последние зерна, и думали собрать урожай, иначе они бы вовсе не сеяли. И урожаю не дадут пропасть, его уберут. Мы стремимся сохранить свою нравственную чистоту, чтобы, пережив войну, смело смотреть людям в глаза. Надежда... Это то, что дает человеку силы...
— Без надежды было бы совсем неинтересно жить, — заметила Лена, — она, как огонек впереди, то ближе, то дальше и все манит, манит...
Впереди, на фоне светлой полоски зари, показалась какая-то темная громада. Что это? Любопытство влекло Крутова и Лену. Они стали взбираться на пригорок. Приземистая, вросшая в землю громада оказалась танком. Ствол орудия был наклонен вниз
— «Тигр», — сказал Крутов и, нащупав висевшую цепь, перешагнул через нее. — Это памятник бронебойщику Угловскому. Он остановил «тигра» гранатой, но сам погиб. Зимой об этом писали в газетах. Тут должна быть надпись...
Включив карманный фонарик, он стал обходить машину. Лена, держась за его руку, шла рядом.
На бортах было множество надписей. Одна привлекла внимание Крутова.
— Не очень складно, но хорошо сказано, верно? — спросил Крутов.
— Дожить бы до этих дней! — вздохнула Лена.
Странное дело, память о павших мешала им говорить о личном счастье. Казалось, это будет оскорблением памяти тех, кто отдал здесь свои жизни.
— Пора домой, уже поздно, — сказала Лена, зябко поеживаясь, и вдруг без причины расплакалась.
Он обнял ее, и они стали быстро спускаться с холма. Лишь возле самых землянок остановились.
— Вот видите, какая я странная, — смущенно сказала она. — Вы меня совсем не будете такую любить.
— Зачем ты это говоришь, Лена!
Лена доверчиво прислонилась к его плечу. Он обнял ее и стал целовать. Она не прятала от него теплых, мягких губ.
— Я сама не знаю, что со мною случилось, — сказала она. — Я не была плаксой, но это копилось давно, и вот видите...
— Теперь мы будем ждать друг друга, — сказал он.
— Обязательно! Береги себя, Павлик. Не знаю, как я теперь тебя дождусь...
Они простились. Крутов шел, ощущая привкус поцелуев на губах. На душе было радостно.
Май. На глазах поднимались травы, цвели пригорки белыми глазками земляники. В зазеленевших березовых перелесках куковали кукушки, отсчитывая неизвестно кому долгие годы жизни.
