Когда дым развеялся, открылся гребень высоты. Квашин не узнал ее, настолько она была изуродована, вся в глубоких воронках, без всякого следа фортификации. На ней уже хозяйничали бойцы резервного батальона. Они перебегали среди воронок, закреплялись. Однако гитлеровцы не считали дело проигранным. Снова вспыхнула артиллерийская пальба, опять последовали атаки, критические моменты с томительной неизвестностью, с тревогой за судьбу столь удачно начавшегося боя.
Все это так измотало за день Квашина, что к вечеру он чувствовал себя совершенно разбитым. За весь день у него во рту не было ни крошки хлеба, ни капли воды, он сорвал голос и уже не кричал, а сипел.
К ночи бой утих. Повар, в который уже раз войдя к Квашину, увидел, что он, привалясь к стене и чуть откинув голову, всхрапывает, сидя на нарах. Одна его рука еще прижимала лежавшую на коленях карту, испещренную синими пометками.
Примерно в это же время, вырисовываясь на светлом фоне неба, с высоты осторожно спускался человек в каске, придерживая руку на свежей перевязи. Он что-то искал. Внезапно он споткнулся о бойца, притаившегося в небольшом окопчике.
— Кого тут носит? — раздался ворчливый голос.
— Свои... Ночь темная, лошадь черная, едешь, едешь, да и пощупаешь, под тобой ли она...
— Ты зубы не заговаривай, чего шумишь-то? Кто такой? — не удовлетворился ответом боец, вздремнувший было на время затишья. — Кого ищешь? — и он выдвинул из-под себя ствол автомата.
— Свой, командир роты я! — уже серьезным голосом ответил человек в каске. — Тут где-то артиллеристы стояли, хочу посмотреть, живы ли они.
— Чуток пониже спуститесь, там кто-то все постреливал. Может, знает, — посоветовал успокоившийся боец.
— А вам кого надо? — раздался голос снизу.
— Здесь где-то с сорокапяткой Богданов стоял... да разве сейчас сразу найдешь, когда будто черт кочергой все перемешал, — поспешил ответить человек, назвавший себя командиром роты. Он быстро спускался вниз.
— Тогда сюда, — позвал его тот же голос. — Пушки-то тю-тю, а Богданов — я!
— Что-то не похож, — сказал человек, вглядываясь в темное, с запавшими глазами лицо Богданова.
— Куликов! — радостно воскликнул тот. — Ну, я бы тебя тоже не сразу признал. Шутка ли, два таких дня пережить!
— Ты так и сидел здесь? — поинтересовался, присаживаясь на землю, Куликов.
— Сидел, а может, и стоял, сейчас не помню. Знаю только, пушки не стало, — тихо, с затаенной печалью сказал Богданов, — а я ни с места. Товарищи полегли, а я и после этого не ушел. Немцы бомбили — сидел, свои — тут уж не помню себя. Очнулся, смотрю: на месте!
— Неужели? — не поверил Куликов, хватая его за руку своей здоровой рукой. — А я скатывался, браток, — виновато сознался он. — Невтерпеж было.
— У тебя другое дело. Ты — пехота, а у меня техника, да и подразделение мое все лежит здесь. Стыдно перед ними — мертвыми — бегать было, вот и сидел!
Он пошевелил ногой вокруг себя, звякнули гильзы.
— Хочешь, пощупай рукой, сколько «семечек» нащелкал. Все подсумки опорожнил... Не знаешь, какой приказ сейчас, сидеть, что ли, дальше? — внезапно спросил Богданов.
— Приказали всех старых вывести, а их раз-два да и обчелся, — тихо ответил Куликов. — Я ведь еще вчера, как нашего командира убило, роту принял. Теперь уже не штрафник: объявили, что всех живых за храбрость в правах восстановят. В свою часть пойду, там у меня «тигр» остался, опять на него сяду. — Сдвинув каску на лоб, он внезапно поскреб затылок и достал кисет: — Закурить по такому случаю, что ли? Дюбек — счастливый табачок. Заворачивай, брат, на двоих!
Они закурили, подивились своему солдатскому счастью, помолчали. Богданов затянулся несколько раз, плюнул:
— Поташнивает что-то... С голодухи, должно...
Куликов, докуривая цигарку, внезапно предложил:
— Слушай, переходи ко мне на «тигра», вместе воевать будем.
— Нет, не привыкну я к вашим коробкам, — отказался Богданов.
— Жаль! А то бы я похлопотал перед своим начальством. Тогда пошли. Мы свое дело сделали! — сказал Куликов.
Богданов исчез на несколько минут. Он спустился в ближайшую воронку и, присев на корточки, осторожно приподнял плащ-палатку со своих побитых товарищей.
— Прощайте, друзья мои... — прошептал он, снимая с головы каску, и голос его задрожал. — Я ухожу дальше. Прощайте!
Вахрушко и Шегаль и весь его расчет лежали здесь, а вот он опять цел и невредим. Видно, крепко желает ему кто-то удачи. «Может, жена — Аннушка?» Он опять заботливо прикрыл их палаткой, постоял минутку и, тяжело вздохнув, надел каску.
— Пойдем, — хмуро сказал он Куликову.
— Как думаешь, отступится он от высоты? — спросил Куликов.
— Теперь все! Наша сила покрепче его оказалась. Наступать будем, бить будем. Помяни мое слово!
Гитлеровцы действительно отступились от высоты, замолчали.
