— Да, вам необходимо подумать о многом, — сказал Бойченко. — Но признание ошибок не снимает ответственности перед народами за преступления.
Шмидт насторожился при этих словах и резко спросил:
— Собираетесь судить всех немцев, всю Германию?
— Нет, не всех... Организаторов войны и тех, кто допускал и поощрял зверское, нечеловеческое обращение с мирным населением; кто организовывал лагеря для женщин, стариков и детей без пищи и крова над головой; тех, кто уничтожал жителей Витебска; кто жег и разрушал наши города и села... — Волнение перехватило ему горло. Усилием воли Бойченко овладел собой и тихо закончил: — Судить будем тех, кто претворял в жизнь бредовые планы Гитлера.
Шмидт опустил глаза, чтобы скрыть злобные огоньки, рвавшиеся наружу.
Березин решил окончить затянувшийся разговор. Его уже не интересовали недавние противники. Впереди были иные дела и новые противники, а эти были пройденным этапом в его жизни.
— Война не окончена, Василий Романович. Не будем терять времени, — сказал он, поднимаясь из-за стола.
Гольвитцер тоже встал.
— Позвольте выразить вам свое восхищение. Я ничего не мог противопоставить вашей тактике. Вы — мастер стремительного удара... — Высокомерие сошло с его лица, и оно обрело выражение глубоко потрясенного, уставшего и, в сущности, старого человека, для которого поздно начинать жизнь сначала. — Все, что можно потерять в жизни: веру, отечество, славу, богатство, цель жизни — я уже потерял, — сказал он. — Мне нет причин льстить вам. Я завидую вашему упорству и таланту.
За все время это были его первые откровенные слова, и Березин на мгновенье даже подивился, как горе быстро сбивает спесь и вызывает наружу все человеческое, что при других условиях скрыто глубоко под наслоениями пережитков, предрассудков, лжи...
— К сожалению, я не могу принять вашу похвалу в свой адрес. Это не моя тактика, это тактика всей Красной Армии, а я лишь скромный ученик многочисленной советской военной школы...
— Может быть, может быть, — согласился Гольвитцер, которого охватило в эти минуты неподдельное волнение. — Как я ошибся!.. Все потеряно!.. Германии больше не будет...
Пользуясь тем, что переводчик вышел, Шмидт быстро сказал Гольвитцеру:
— Не унижайтесь, генерал!
— А, бросьте эти церемонии, — отмахнулся Гольвитцер. — Я знаю, это конец всему!
Березин счел нужным вмешаться:
— Германия будет! Только новая, демократическая Германия. Строить ее будут немцы, которые быстрее отбросят прежние заблуждения, те, для которых мир будет дороже всякой войны.
— Может быть, — машинально произнес Гольвитцер.
— Я хотел бы задать вам еще один вопрос... Вам, полководцу, не стыдно было сдать в плен свой корпус?
— Как полководцу, может быть, стыдно. Но как человеку... Позвольте ответить вам по-человечески, бесхитростно. Меня будут за то благодарить женщины и дети, отцы и матери... Благодарить за то, что я сохранил жизни их близких! — ответил Гольвитцер.
— Как жаль, что к вам столь поздно пришло прозрение!
— В этом не только моя трагедия, а всего немецкого народа. Даже на гибельном пути он следует до конца...
— Кстати, — спросил Березин, — где ваше имение?
— Кугген, под Кенигсбергом!
— Спасибо. Может, придется быть в тех краях, так загляну!
Вслед за вышедшими из помещения генералами офицер вывел пленных.
Через деревню шла колонна немецких машин с ранеными. В кабинах сидели немцы-шоферы, немцы-врачи, фельдшера. Кузова были до отказа набиты почерневшими, грязными, потерявшими всякий воинский вид ефрейторами, гренадерами. За машинами двигался «тигр».
— Ну, это уж слишком, — нахмурился Березин, — в плен с «тиграми»! Еще артиллерию за собой потащат...
Но когда танк поравнялся с генералами и остановился, Березин увидел на башне надпись: «За Угловского!» Крышка люка откинулась, и оттуда показалась голова танкиста.
— Товарищ генерал, экипаж машины сопровождает пленных до эвакопункта. Докладывает лейтенант Куликов! — и танкист улыбнулся широкой, лучезарной улыбкой.
— Ну, как машина, не подводит? — спросил его Березин.
Куликов покачал головой, вздохнул:
— В бою ничего, а на длинные марши не годится. Тяжеловата, придется на свою отечественную пересаживаться, а эту бросать. Ведь впереди какие расстояния одолеть предстоит, пока фронт догоним!..
— А про вас писали, что намереваетесь на ней до Берлина дойти, — сказал Бойченко.
— Не знаю, что и делать, товарищ генерал. Чистая трагедия!..
Березин захохотал, махнул танкисту рукой: «Счастливо!»
— Вот он, бесславный конец Медвежьего вала!
Гольвитцер и Шмидт молча, исподлобья проводили взглядом «тигра» и разместились в машине. Рядом с шофером-немцем сел офицер из разведывательного отдела армии. Перед станцией Коопти, на привале, они увидели остановившуюся на отдых колонну пленных. На громадной поляне сидели тысячи немцев.
— Я вас очень прошу, — обратился Гольвитцер к офицеру-разведчику, — разрешите мне проститься с моими солдатами.
— Пожалуйста, только покороче, — офицер пожал плечами.
