Тишина только изредка нарушалась немецким пулеметом, наугад постреливающим перед собой, да гулкими ответными очередями «максима». Крутову казалось, что он уже целую вечность торчит в окопе, а о разведчиках ни слуху ни духу... «Наверное, ползут, — подумал он. — Не так просто!» Он знал, как это делается. Чуть приподнявшись на носках, надо переносить тело вперед и вперед, так, чтобы не шуршала трава. У заграждения дорога дается разведчику с ножницами. Он подползает под заграждение и режет проволоку, свившуюся в спираль Бруно или напутанную вокруг рогаток. До боли стиснешь зубы, ожидая, когда, еле дзинькнув, распадется под ножницами одна, другая проволока... Их, нависших над головой, — десяток... Недаром резку проволоки поручают самым опытным и умелым бойцам. От них зависит жизнь остальных.
— Почему же все-таки так долго? — вслух спросил он. Несколько раз он прошел до блиндажа, где, тихо беседуя, ждали офицеры и связисты. Внезапно глухой взрыв гранаты донесся до него. Крутов насторожился, впился глазами в темноту. Коротко, торопливо затыркали автоматные очереди: тр-р, тр-р, тр-р!
— Еремеев, началось! — крикнул он.
Офицеры выскакивали из блиндажа. Противник, обеспокоенный стрельбой, открыл из пулеметов предупредительный огонь трассирующими, заткав паутиной косоприцельного огня подступы к своему переднему краю. Разведчики сигналов не подавали.
— Даем огонь... Они, видимо, не хотят ракетой показывать немцам место, где находятся, — сказал Еремеев, поднимая над головой ракетницу.
Крутов кивнул головой. Белая осветительная ракета вертикально взвилась в небо, на какое-то мгновение остановилась в воздухе и стала падать обратно. Сразу ожил передний край. Громко и гулко заговорили «максимы», застучали минометы, дружным залпом ударила по вражеским окопам полковая батарея.
В это время там, где находились разведчики, взметнулся и растаял в темноте красноватый клубок огня. Взрыв, а вслед за ним темноту раздвинули вспышки многочисленных ракет. Мертвенно-бледный свет озарил передний край обороны противника.
— Черт возьми, что же там происходит? — воскликнул Крутов. Еремеев только пожал в ответ плечами.
Вскоре послышались голоса, оклик: «Кто идет?» — и в траншею спрыгнули разведчики, оставив за бруствером лежащих на плащ-палатках двоих, не то своих товарищей, не то пленных. Еле переводя дух, разведчик сказал:
— ...Ворвались в траншею... Ранены оба!
— Кто оба? Быстрей! — чуя недоброе, торопил Крутов.
— Наш сержант и фриц!..
— А где же Малышко, что с ним?
— Шел последним... Должен быть! — Разведчик даже оглянулся, не веря тому, что командира может не быть с ними.
Но его не было. «Так вот оно... Крутов до боли закусил губу.
— Как вы смели бросить своего командира?
Еремеев положил ему руку на плечо:
— Спокойно, не горячись. Сейчас разберемся, дай людям отдышаться.
Что-то невнятное забормотал немец и пошевелился, силясь привстать. Рядом с ним лежал раненый сержант, тот самый, что так недавно оборвал разговор разведчиков в траншее. Он дышал с хрипом. Повернув голову, сержант увидел своих и попросил со стоном:
— Братцы, не могу... Добейте меня, что ли...
— Несите его в санпункт. Быстрей!
Стрелки подхватили раненого на руки и скрылись в темноте.
— Предупредите, пожалуйста, врача, чтобы готовился, — попросил Крутов одного из офицеров. — Да скажите, что еще не все.
Разведчики стояли, привалясь к стенке траншеи.
— Григорьев, как же так? Где Малышко? — снова подступил к ним Крутов.
Григорьев глотнул воздух, словно ему перехватило дыхание, и ответил совсем не то, о чем его спросили:
— Товарищ капитан, как бы пленный не кончился, допросить бы его.
Он был прав, прежде следовало подумать о деле, ради которого гибли люди. Ведь Крутов когда-то сам ему об этом говорил. Крутов наклонился над немцем, потряс его за плечо:
— Дойч! Регимент?
Тот приоткрыл глаза, увидел над собой нахмуренное лицо и пробормотал:
— Вассер...
— Воды! — передал Крутов. — У кого есть с собой вода? — Ему протянули флягу, и он приложил ее к губам раненого. Сделав несколько глотков, пленный снова закрыл глаза, но Крутов громко повторил вопрос. Гитлеровец, не открывая глаз, что-то отчетливо произнес, и Крутов уловил в произношении знакомое со школьной скамьи звучание чисел. Ухватив произношение фразы, он тут же в темноте записал ее.
«Завтра разберемся. Запись на всякий случай сохраню», — решил он про себя, в который раз страшно досадуя, что ленился в школе учить немецкий язык, считая его ненужным и нудным.
В это время немец забормотал что-то быстро и несвязно.
— Что он говорит? — спросил Еремеев.
— Он бредит, — громко сказал Григорьев. — Дом вспоминает, зовет Марту...
— Григорьев, ты же понимаешь, — спохватился Крутов, — спроси, нет ли на фронте новых частей?
Пленный, несмотря на старания Григорьева, ни на один вопрос не ответил. Похоже было, что он и в самом деле был без сознания Крутов приказал нести его к врачу.
— А теперь, — потребовал он от разведчиков, — расскажите толком, где вы оставили Малышко?
— С нами не пришел еще один наш.
— Значит, нет уже двоих?
— Выходит. Они шли последними...
