В таком же карманном формате Шлёцер пишет и краткий курс русской географии для детей. Многие домашние учителя потом начнут переписывать этот импровизированный учебник, а старший брат Миллера станет учить по нему в академической гимназии.
Преподавание всеобщей истории поначалу было возложено на гувернёра, месье Бурбье. Но тот не может сладить с предметом и вскоре просит Шлёцера взять себе и эти пять часов. За эту услугу он готов вычитать в его пользу сто рублей из своего шестисотрублёвого жалованья. Тауберт не имеет ничего против, и Шлёцер садится за составление учебника по всеобщей истории (с включением русской). Главное его новшество заключается в том, что Шлёцер кардинальным образом перерабатывает структуру исторического материала: убирает библейский зачин о сотворении мира, сокращает упоминания об одних народах и государствах и вводит историю других. Так, по его убеждению, детям, особенно русским детям, полезнее знать историю калмыков и монголов, потрясших вселенную, нежели ассирийцев и лангобардов.
В разговорах Шлёцера с Таубертом речь часто заходит о трудностях, с которыми сталкивается иностранец, желающий изучить русский язык. Природные русские не могут объяснить тёмные места из-за того, что им не хватает филологической подготовки, а существующие грамматики, – в том числе ломоносовская, которая в это время готовилась к печати, – по мнению Шлёцера, содержат множество «неестественных правил и бесполезных подробностей»; кроме того, все они лишены «философского» взгляда на предмет, то есть их авторы ничего не ведают о принципах сравнительного языкознания.
В начале 1763 года Тауберт подводит итог этим разговорам:
– Ну так напишите сами русскую грамматику. Академия должна её напечатать.
Шлёцер с жаром принимается за дело. Ему хочется, чтобы его грамматика давала иностранному читателю научное представление о русском языке, который всё ещё почитался в Европе неизвестным, варварским наречием. Поэтому Шлёцер подробно распространился о подмеченном им близком родстве русского языка с немецким, древнегреческим и латинским, а также поделился мыслью о его особом значении в приближении «к важному открытию linguae primigenae (первоначального языка)». Это было написано задолго до появления научной индоевропеистики – изучение праиндоевропейского языка станет делом уже следующего, XIX столетия.
Осенью Академия приступает к печатанию его труда (Тауберт спешит, чтобы опередить выход в свет немецкого перевода «Российской грамматики» Ломоносова). А сам Шлёцер от переутомления попадает в объятия изнурительной нервной лихорадки, которая не отпускает его два месяца. «Теперь я сам понимаю, – напишет он впоследствии, – что такое напряжение было неблагоразумно. Но да простят голодному, если он объестся за хорошим столом. Какой мир новых знаний открывался передо мною и преимущественно таких знаний, которые я мог только там приобрести! Чтобы с пользою употребить драгоценное время, я должен был спешить…».
В остальном, впрочем, его жизнь в Петербурге протекает довольно приятным образом. Шлёцер посещает старых знакомых, заводит новых и пристально наблюдает за жизнью «маленького света», как он называет русскую столицу, в отличие от «большого света» – необъятной России. Его удивление безмерно, «а между тем, – замечает он, – я прибыл не из деревни».
Петербург не перестаёт поражать Шлёцера своим «расширяющим ум» разнообразием и азиатской, доходящей до расточительности роскошью, которая соединяется с тонким европейским вкусом. «Многое, что в других местах прекрасно, но миниатюрно, здесь великолепно и обширно; что в других местах велико, здесь колоссально».
Даже внешний вид русских приводит его в восхищение. Шлёцер приехал из Германии в последние годы Семилетней войны, когда в европейские армии набирали уже «пятивершковых» мужчин. А тут русские и преимущественно гвардейские полки! Двухметровые исполины, находясь рядом с которыми Шлёцер чувствует себя так, «как будто бы стоял пред свевами Ариовиста».[20]
А какое разнообразие национальностей и языков! В то время, вспоминает Шлёцер, в страну «впускали всех… никого не спрашивали: какого ты вероисповедания? едва ли спрашивали: какой ты нации? (только евреям и иезуитам запрещён был въезд указом Петра I); но впоследствии стали спрашивать: в чём ты