Когда Эвелин была раздета? До или после смерти?
Если до, то следовало допустить возможность, что Негрель поддался страсти и парочка уединилась в комнате позади кабинета. Может быть, потом между ними вспыхнула ссора? Возможно, Эвелин угрожала, что помешает женитьбе своего любовника? Не ударил ли он ее и потом, обезумев, не сделал ли роковой укол?
В таком случае возникает вопрос: ошибся ли он ампулой или сделал смертельный для нее укол преднамеренно?
Правомерны были обе версии. Обе объяснимы, как и предположение, что он спрятал труп в шкаф, навел порядок в комнате и, заметив одежду на полу или на чем-то из мебели, унес ее, чтобы позднее уничтожить.
Труднее представить себе доктора Жава, который, прилетев из Канн, сначала заскочил к любовнице, а затем помчался к жене на бульвар Османн, чтобы, раздев, заняться с ней любовью.
Если ее убил именно он, то явно при других обстоятельствах. Но при каких? Мыслимо ли представить себе какую-нибудь циничную, квазинаучную махинацию? Например, Жав задумал избавиться от жены, чтобы разом заполучить и свободу, и деньги. Он проследил за нею в Париже, обеспечил себе алиби, побывав на улице Вашингтон, а потом, когда ушел его заместитель, заявился на бульвар Османн и осуществил свой план.
При любом раскладе непреложным оставался один факт — ключи, если, конечно, газеты написали правду на сей счет. По их сведениям, существовало только четыре ключа, открывавших обе двери, которые выходили на лестничную площадку. Один был у Жозефы, другой — у Жава, третий — у консьержки, а четвертый временно передали Негрелю.
Если только по каким-то трудным для понимания причинам консьержка не солгала, то кто-то же открыл дверь Эвелин?
Жозефа стоит на том, что не она.
Жав утверждает: ноги его не было на бульваре Османн.
Негрель клянется, что не видел в тот день мадам Жав.
Впрочем, Негрель соврал уже дважды, хотя обе его лжи можно оправдать мужской деликатностью.
Сначала он отрицал связь с мадам Жав.
Затем утверждал, будто она никогда не посещала его квартиру на улице Сен-Пер.
— Пусть он сам все это и разматывает! — вдруг проворчал вслух Мегрэ, подавая гарсону знак принести еще пива.
— Ты говоришь о Жанвье?
Он действительно в этот момент думал о Жанвье. Его раздражало, что сам он бродит в темноте, в то время как у людей на набережной Орфевр на руках карты, позволяющие быстро во всем разобраться.
— По-твоему, он недостаточно хорошо ведет дело?
— Напротив, он все делает прекрасно. Не его вина, что Комельо, ни с чем не считаясь, захотел арестовать Негреля.
— Ты полагаешь, он невиновен?
— Понятия не имею. Но в любом случае это ошибка — отдать его под арест до получения дополнительных сведений. Особенно теперь, когда мэтр Шапюи начнет игру.
Недаром он отправился в Конкарно.
— На что же он надеется?
— Доказать, что у доктора Жава были весомые причины избавиться от жены.
— А разве это не так?
— Так, конечно, но и у его клиента их не меньше.
— Ты уверен, что не хочешь сходить на работу?
— Нет. Тем более что в моем кабинете расположился Жанвье. Хорошо еще, что он курит только сигареты, а то с него сталось бы воспользоваться моими трубками.
От этой мысли он испытал облегчение и посмеялся над собой.
— Не бойся, я не ревную к этому бравому Жанвье.
Просто немного неспокойно на душе. Ладно, пошли!..
— Куда?
— Мне все равно. Пройдемся по набережным, если хочешь, со стороны Берси.
При этом мадам Мегрэ, которая подумала о своих ногах, подавила вздох.
Мегрэ наконец нашел скамейку, где просидел полчаса, не испытывая никакого желания ее покидать. Жена рядом с ним до сих пор не могла прийти в себя от изумления, видя его столь умиротворенным, и время от времени бросала в его сторону удивленные взгляды, ожидая, что вот-вот он вскочит со словами: «Пошли!»
В эти послеполуденные часы деревья на набережной Берси отбрасывали столь же мягкие и бестрепетные тени, как и в тихих аллеях какого-нибудь провинциального городишка. Скамья, Бог весть почему, была повернута спинкой к Сене, и перед глазами четы Мегрэ вырисовывалась картина старинного, заботливо охраняемого города, не с обычными, а с винными складами, на вывесках которых мелькали знакомые названия, обычно встречающиеся на бутылочных этикетках или же — но более крупными буквами — обозначались под крышами придорожных ферм.
Здесь, как в самом заправском городке, были улочки, переулки, площади и проспекты, а вместо машин — бочки всех мыслимых калибров.
— Знаешь, как мы на полицейском жаргоне называем пьяницу, которого подбирают в общественных местах?
— Ты мне как-то говорил, но я забыла.
— Берси. Например, спрашивают полицейского на велосипеде, спокойно ли прошло ночное патрулирование, и, если не было происшествий всего сектора, он отвечает: «Да так, мелочевка. Всего трое берси».
Неожиданно комиссар посмотрел на жену с легкой улыбкой.
— Ты не находишь, что я поглупел?
Мадам Мегрэ сделала вид, что не поняла его, хотя прекрасно уразумела, на что он намекает, и, изобразив на лице невинное выражение, спросила:
— Почему?