— Господин Смолянинов! — к Леониду Ивановичу подскочил Садыков. Рука на перевязи, «Кольт» в здоровой руке, в глазах — решимость и азарт. — Надо занять оборону за палатками, в кустах! И где, чёрт возьми, Ерофеич с казачками?
— Похоже, воюет. — ответил Смолянинов, шагая за офицером. — А он вам разве, не доложился? Не ожидал от станичников таких вольностей!
Даже в темноте, со спины, Леонид Иваныч увидел — или угадал? — как покраснел Садыков.
«То-то, голубчик, терпи, — злорадно подумал Смолянинов. — Распустил подчинённых, вот они и решили проявить инициативу. Ну и пограбить заодно, не без того. Как жадно смотрел Пронька на грубые золотые браслеты и ожерелья местных воинов еще в Рубаге! Да и урядник косился, чего уж там… Казачки есть казачки — да простят меня иные-прочие, но страсть к разбою у этой публики всосана с молоком матери. Но отважны, не отнять, а уж какие бойцы! Пожалуй, стоит пожалеть несчастных мангбатту — у негритянских воинов нет ни единого шанса, и дело даже не в винтовках и револьверах…»
Пальба затихла. Треснуло несколько выстрелов — по-другому, короче и суше. «Револьверы… — подумал с отвращением Смолянинов. — Раненых добивают. Что это казачки разлютовались? Не дай Бог, кого из них подстрелили… ну, Ерофеич, ну щучий сын, вернись только — устрою тебе степную волю! Узнаешь, как родину любить, Ермак хренов…»
