Под днищем залязгало, заскрежетало, и маршьёр пришёл в движение. Груссе, притороченный к рычагам, перебирал ногами, поворачивался в пояснице — его движения передавались механизму. Вот он поднял правую руку, притянутую ремнями к суставчатому рычагу. Раздался треск, полетели обломки — гигант взмахом клешни снёс гребень кирпичной ограды. Прапорщик торопливо сдвинул на глаза очки-консервы. Шлем с очками вручил ему Груссе вместе с плоской деревянной коробочкой с ремнями, пучком проводов и изогнутым латунным раструбом. Носить её полагалось как дамскую муфту, на груди.
— Рычаги наведения перед вами, — проорал пилот, — Педаль спуска — под правой ногой. Прицел перископический — видите трубу с кожаной манжетой? Патронные короба слева, в ящике, рядом служебный лючок. Как закончится очередной короб, откроете его, высунетесь наружу и вставите в приёмный желоб новый короб. Если стволы заклинит — используйте рукоять ручного привода, как у обычной картечницы.
— Ясно! — прапорщик старался перекричать скрежет и лязг. — Сейчас, только спущусь…
— Нет, оставайтесь пока наверху. Подключитесь к кондуиту, там есть проводок со штырьком — и командуйте, куда идти. А то у меня обзор прескверный, ещё врежемся куда-нибудь! Только не забывайте нажимать рычажок, и говорите прямо в трубку!
Услыхав слово «кондуит», Коля удивлённо поднял брови — при чём тут ненавистная с детства книга, куда заносили записи о проштрафившихся учениках? И только потом сообразил, что французское слово «conduit» можно перевести как «труба», «канал», а иногда и как «посредник». Видимо, так называется внутренняя телефонная линия «маршьёра».
Прапорщик воткнул медный шпенёк в гнездо — в наушниках зашипело, голос пилота стал громче.
— Слышите меня, Николя? Хорошо? Тогда — поехали!
Груссе перебрал ногами, маршьёр, повторяя его движения, сделал шаг, потом другой — и мерно двинулся, раскачиваясь вверх-вниз. Засвистел пар, едко завоняло кислятиной — открылся клапан питательной смеси. Шагоход неудержимо пер вперёд, снося дощатые заборы, хлипкие решетки, навесы, сараи. Не желая вступать в перестрелку с версальцами, заполонившими соседние переулки с рю де Бельвиль переулки, Груссе вел машину через задние дворы. Колю мотало в проёме люка. Он до боли в пальцах вцепился в поручни, едва успевая командовать: «Направо! Налево! Осторожно, дерево!» Раздался треск, по коже пробежала волна булавочных уколов — Груссе подал электрический разряд в «мускульные цилиндры». Маршьёр резко прянул вперёд, выворотил чахлое дерево, с разгона снёс угол дома, прорвался сквозь облако пыли и оказался на бульваре.
Грянул винтовочный залп. Пуля царапнула Коле щёку, и он, сбивая костяшки пальцев, полез вниз. Плюхнулся на место стрелка, поймал рычаги наводки, и уткнулся в наглазники. В зеркалах — пустая перспектива бульвара с ободранными осколками каштанами. Ни души — только мертвая лошадь валяется посередине мостовой, нелепо задрав копыта к низкому, серенькому небу.
Пули звонко щёлкали по броне — невидимые версальцы бегло обстреливали маршьёр из своих «Шасспо». Он зашарил в поисках рычажка, включающего «кондуит» (тьфу, даже выговорить противно!), но Груссе и сам понял, что надо делать. Заскрипел поясной шарнир, панорама сдвинулась и поплыла влево. В зеркалах возник полуразваленный парапет со вспухающими над ним ватными облачками винтовочных выстрелов.
«Вот вы где! Ну, сейчас попляшете…»
Перекрестье легло на мишень. Коля толкнул педаль — из-за брони раздался дробный перестук ожившего «Гатлинга». Струя свинца хлестнула по парапету, выбивая фонтанчики кирпичной крошки. Он шевельнул рычагом, перекрестье сместилось, и в рамке прицела возник размахивающий саблей офицер. Очередь прочертила по шинельному сукну цепочку дыр и швырнула лицом на мостовую. Стрельба сразу прекратилась. За оградой замелькали синие куртки и ярко-алые шаровары — версальцы разбегались, прижимаясь к стенам домов, и крысами ныряли в подворотни.
Дальнейшее слилось для него в сплошной калейдоскоп тряски, дребезга, визга рикошетов, и стрельбы, стрельбы, стрельбы. Он палил, вжимая в пол спусковую педаль, ломал ногти, загоняя патронный короб на место и снова давил, давил, давил на спуск. Груссе вел маршьёр, обходя большие улицы, и прапорщику то и дело приходилось высовываться из верхнего люка — искать выход из очередного тупика в развалинах домов и закупоренных баррикадами переулках. Порой машина переходила на бег, тяжко ухая ступнями по мостовой, оставляя за собой уродливые ямы и вывороченную брусчатку.
Один раз пилот не смог удержать маршьёр, и тот с лязгом повалился на левый бок, в щепки раздавив брошенный фиакр. Коля, как назло, не успел пристегнуться, и его крепко приложило о броню. Груссе, опираясь на руку-клешню, поднял шагоход на ноги, но не успел сделать и сотни шагов, как на перекрёстке выскочил прямо на изготовленную к бою полевую батарею.
Прапорщик поймал в прицел расчёт крайней пушки и надавил педаль. «Гатлинг» молчал, только скрежетнула приводная цепь в тщетных попытках провернуть стволы.
Ещё раз. Ещё!
