- Угу, - не стала я спорить. – Наверное, так и есть, хотя эти подробности она оставила при себе. В общем, сначала наша Анна Ильинична поскандалила, а потом расплакалась.
- А Михаил?
- Говорит, тоже вспылил. И даже ушел, хлопнув дверью. Но тут же вернулся, пяти минут не прошло, и просто молча потащил ее куда-то. И она пошла, потому что тоже успела успокоиться – не глупая же, в самом деле? Когда возвращалась к нему, прекрасно понимала: именно так оно все и будет. А тот, как оказалось, в храм ее привел. Маленький такой. На самой окраине города. И сразу к священнику. Вы, говорит, утром, когда исповедь мою неожиданную принимали, посоветовали сделать так, как совесть требует. Ну вот я к вам и пришел. Венчаться. Втайне, да – моя совесть требует сделать именно это. Чтобы уже не было потом искушения свернуть. А ваша? Позволит она вам скрепить такой союз?
В общем, когда Анна поняла, о чем речь, уйти хотела, но…
- Обвенчал? – невесело усмехнулся Эльдар.
- Угу. Только сначала спросил у них, любят ли? Аня говорит, серьезно так, спросил, словно в душу заглянул. И она ответила, тоже серьезно. Как на духу. А потом – да, обвенчал. И в книгу вписал – просто под фамилиями. Без титулов. Сказал, перед Ним все равны. И никакие чины и поименования законности этой бумаге не добавят, сколько бы их там не было…
- Как дети, - печально вздохнули со мной рядом. – Причем все трое.
- Но ведь об этом браке точно никто не узнал? – опять попыталась я приподняться и заглянуть ему в лицо, едва угадываемое в свете ночника. – Если даже ты был не в курсе. Так при чем же здесь покушение и его причина?
- Про брак – да, никто и в самом деле не в курсе. Наверное. Зато в курсе про другое – Михаил в тот же день прервал переговоры о помолвке. Без объяснений. Просто отказался и все. И это, когда уже кольцо для будущей невесты должен был передать.
- То самое? С изумрудом? – получив молчаливый кивок, я протянула: - Н-да… Думаешь, шведы оскорбились? Аж до такой степени?
- Не в том дело, - поморщился Барятин. – В политике оскорбления – мелочь. Гораздо больше играет выгода, а вот как раз ее они и лишились.
- Выгода?
- Именно. Мария-Филиппа не зря считается почетной покровительницей Упсальского университета, и этот титул не просто декорация. Семья ее матери, считай, полностью контролирует в Швеции отрасль сильной механики.
- И собиралась контролировать здесь? – опять вскинулась я, но меня опять осторожно уложили.
- Конечно. Через Михаила Константиновича и его будущую жену. Но когда поняли, что не выгорит, спешно перешли к другому плану.
- Если что-то не получается контролировать, - кусочки мозаики, наконец, сложились у меня в голове, - Значит, это что-то следует просто уничтожить, задавив конкурентов на корню. Осколки же тщательно подгрести под себя, устроив нашим механикам массовый переезд.
- А здесь у нас всячески поддерживать всякую шваль, лезущую к власти, чтобы сделать условия совсем уж невыносимыми. Чтобы у тех осколков даже мысли не возникло задержаться.
- Боже, - потрясенно выдохнула я, - как все просто, на самом деле. И как низко…
- Ладно, спи, - Эльдар окончательно подгреб меня себе под бочок. - Пока я тоже не утащил тебя венчаться. Как они.
- Не, - теперь уже и в самом деле сонно пробормотала я. – Не хочу тайно. Хочу красиво. Весной. Чтобы все цвело. И солнце… И лепестки в воздухе…
- Непременно лепестки?
- Угум-м…
- Ну, как скажешь, - довольно хмыкнули мне в макушку. – Значит, будут лепестки.
Они мне до утра и снились. Розовые облетающие яблони, Эльдар в светлом мундире и я сама в чем-то легком – кажется, и правда подвенечном.
Глава тридцатая
Состав из нескольких ободранных вагонов, угольной платформы и паровоза отходил от перрона натужно и не слишком плавно. Такой же ободранный и пропитанный дождем фасад Финляндского вокзала проплывал мимо его окон медленно, но, увы, не слишком торжественно – несусветная суета, царившая внутри здания, выплескивалась оттуда и на перрон тоже: носильщики, громыхая телегами и задевая друг друга, стаей неслись к соседней платформе, стараясь успеть к следующему поезду, невнятно объявленому в хрипящий громкоговоритель; от двух грозно орущих мужиков, лавируя в нестройных рядах провожающих, удирал худенький мальчишка, похоже, что-то у них сперевший, пока сами провожающие пытались докричать нечто страшно важное вслед уезжавшим; проводник на последней подножке остервенело бил в колокольчик, сигнализируя отбытие, и вровень с ним зачем-то бежала вслед за вагонами тетка с корзиной, закутанная в серый платок перевязанный на спине крест-накрест, голося про пирожки с ливером – неужто всерьез надеялась, что кто-то предпочтет выскочить за ними, помахав ручкой уходящему составу? В общем, гам стоял настолько густой, что пробивался даже сквозь стекла наглухо закрытых окон, соперничая в этом с вонью горелого угля, машинной смазки и креозота. И контрапунктом к нему мерный, все нарастающий стук колес набирающего ход поезда…
