Я попытался засунуть пенал в куртку, но он оказался слишком объемным. Пришлось оставить его на кухне, забрав только дискеты. Ключи я прихватил с собой, а Мефодию на всякий случай выдал второй комплект.
— Если куда намылишься, дверь закрой. На оба замка, — по-хозяйски распорядился я. — Здесь тебе не будущее. Латиносы, вьетнамцы…
— Помню, — улыбнулся он. — Ну что, присядем на дорожку?
Мы посидели, синхронно раскачиваясь на табуретках и напряженно всматриваясь в скатерть.
— Две тысячи первый — это пять лет назад. Почему не три, не шесть?
— Не знаю, — развел руками Мефодий. — Цифра симпатичная.
Покурили.
— "Кошмары" не забудь, — напомнил он.
Я сходил в комнату и взял со стола тетрадь в клетчатой обложке. После развода мне пришло в голову, что сны могут иметь какое-то значение, и я стал их записывать. За два года я заполнил около восьмидесяти страниц, и ни одно из видений не повторялось. И слава богу.
— Пожрать у меня не особо… — начал я, но замолчал, потому что говорил совершенно не о том. — Значит, просто нажать на кнопку и сделать шаг вперед?
— Всего лишь. И учти, Миша, ты отвечаешь за двоих — за себя и за меня. За двоих, — повторил Мефодий, показывая букву V из указательного и среднего пальцев.
В его жесте я хотел бы видеть пожелание вернуться с победой. Но он означал нечто несоизмеримо большее.
Я медленно спускался по лестнице, не в силах отделаться от мысли, что меня разыграли. Несколько минут назад я поднялся на последний этаж и прислушался, не шуршит ли кто за дверью, собираясь выходить. Потом, вглядываясь в мелкие цифры на табло, набрал длинную строку: 2001.09.20.21.00. Жадно, как, наверное, бывает перед расстрелом, выкурил сигарету, погладил пальцем квадратную ребристую кнопку и, затаив дыхание, нажал.
Ни молний, с треском пронзающих воздух, ни волшебного свечения, обозначающего границы времен. Разве что сумерки, протиснувшиеся сквозь пыльное окошко, заметно сгустились, сделав темно-серые стены почти черными. И еще — неуловимое колебание воздуха, такое возникает над асфальтом в жаркий летний полдень.
Штукатурка, исцарапанная дворовыми поэтами, пустые пивные банки, оставленные ими же на ступеньках, обтянутые дерматином стальные двери, пялящие наружу выпуклые глазки, — все находилось на своем месте. Каждая замеченная деталь тут же всплывала в памяти. Любая царапинка на перилах, паутинка на потолке навязчиво пыталась со мной поздороваться, намекая на давнее знакомство.
Трогая ручку парадной двери, я отметил, что кодовый замок сняли, а надпись «Димон», вырезанную в пластике с аккуратностью, достойной уважения, заделали, да так, что и следа не осталось. При других обстоятельствах эти мелочи ускользнули бы от внимания, но сейчас они отозвались в голове тугим набатом бешеного пульса.
Прежде чем выйти из подъезда, я приоткрыл дверь и с опаской выглянул на улицу, словно ожидал увидеть там что-то страшное. И я не ошибся. Напротив дома, на том месте, где взгляд привык упираться в строящуюся башню, зияла плешь пустыря. Ощущение было таким, точно нога, нацеленная на ровную поверхность, провалилась в яму.
Мимо прошла Лидия Ивановна, выглядевшая значительно бодрее, чем обычно. Я поздоровался, но она не откликнулась.
Стройка, заражавшая своим оптимизмом, обернулась неряшливой площадкой, которую люди и их четвероногие друзья успешно превращали в помойку. Лидия Ивановна, помолодевшая, как ей и полагается, на пять лет, меня не узнала. Естественно, ведь сейчас мы с ней проживаем в разных концах Москвы.
Владелица большой мохнатой собаки любезно сообщила, что время — половина одиннадцатого. Выходит, машинка промахнулась на полтора часа. Что мне это дает? Да ничего.
— Девушка! — позвал я. — Извините, какое сегодня число?
— Двадцатое, — ответила она не совсем уверенно.
На этот раз уходить она не торопилась, видно, предчувствовала следующий вопрос. Ситуация сильно смахивала на банальную попытку познакомиться, и на ее лице отразилось заинтересованное ожидание.
— А какой сейчас месяц?
— Вчера был сентябрь, — с готовностью отозвалась девушка, подтягивая лохматое чудовище к ноге. — Год сказать?
Я, виновато улыбнувшись, кивнул.
— Две тысячи первый. Век — двадцать первый, — добавила она на всякий случай.
— Очень вам благодарен, — промямлил я и, чувствуя себя полным идиотом, пошел прочь.
Все вокруг неожиданно стало родным и гораздо более близким, чем в том две тысячи шестом, откуда я вывалился несколько минут назад. Даже проклятый пустырь перестал раздражать — он был неотъемлемой частью моего прошлого.
Я спустился в метро и, чтобы не тратить времени впустую, купил вечерний номер «Ведомостей». По дороге в Коньково я успел прочитать газету от корки до корки, не пропустив ни передовицы, ни заметки о рождении тигренка-альбиноса. Мне было интересно абсолютно все: с одинаковым азартом я проглотил и репортаж со станции «Скорой помощи», и котировки каких-то акций. Если б не давно забытые фамилии, мелькавшие в тексте, я бы усомнился в реальности моего перемещения — настолько все казалось привычным.
