Механизм преступного насилия полностью

Как один из вариантов «борьбы» с насилием А. С. Никифоров предлагает создать на законодательной основе «систему комплексного отслеживания психически неполноценных субъектов с маниакально-агрессивными наклонностями для воздействия на них (лоботомия, стерилизация, кастрация и т. д.)… При совершении ими соответствующих преступлений… или в состоянии невменяемости – общественно-опасных деяний в живых оставлять лишь тех из них, кто представляет собой ценный клинический материал для нужд судебно-психиатрической науки, практики и учебного процесса»[1027]. А. С. Никифоров предлагает лишать жизни «законным» путем даже лиц, совершивших насильственные действия в состоянии невменяемости. Это тревожный признак. Человек не должен быть средством достижения каких бы то ни было «благих» целей. Вместе с тем, не меняя качественного содержания понятия вины и не выясняя его индивидуальное содержание, другого пути не усматривается.

В. Ф. Абрамкин, ссылаясь на норвежского криминолога Нильса Кристи, обоснованно замечает, что главная опасность преступности в современном обществе состоит не в преступлениях, а в том, что борьба с преступностью может толкнуть общество на тоталитарный путь развития. Автор также видит причину сложившегося положения не в злонамеренности следователей, прокуроров и судей, поскольку «их действия, как и технология всей системы уголовного правосудия находятся в полном соответствии с уголовной политикой… и определяется политическими, а не социально-значимыми целями, такими, как обустройство народной жизни, безопасность населения, социальный порядок…»[1028].

В. Ф. Абрамкин приводит несколько фактов последствий «справедливого» наказания: «Несколько раз, мне было так плохо, что я молил Бога о смерти… Я уверен, что настоящий ад не может быть настолько страшным, как это ад, придуманный людьми…» (из письма заключенного Бутырской тюрьмы); «когда вешаешь на стенку полотенце, оно шевелится: так много там вшей и клопов…» (из интервью с заключенными московского следственного изолятора «Матросская Тишина»)[1029].

Г. Ф. Хохряков обращает внимание на то, что исправительные учреждения, призванные исправлять человека, наоборот, создают благоприятную почву для роста насильственной преступности, и в настоящее время «созрела проблема ограничения зла»[1030].

Вместе с тем, даже в рамках действующего в законодательстве понятия вины существуют возможности совершенствования квалификации насильственных преступлений. Причем их нельзя признать новыми, не известными ранее. Так, П. С. Дагель и Р. И. Михеев, почти 30 лет назад предложили теоретические основы установления вины, указали причины, отрицательно влияющие на правильное определение субъективной стороны, и предложили логическую программу установления вины[1031], позволяющую свести до минимума судебные ошибки в данной сфере. Исследователи, в частности, считали недопустимым при установлении вины не учитывать в первую очередь мотивы и цели деяния[1032].

Из трех основных причин нарушений установления вины авторы первой называли неправильное понимание и толкование признаков вины или неправильную их оценку. Ко второй причине относили неустановление или недостаточное установление фактических обстоятельств дела. Они заявляли, что «нельзя согласиться с мнением, что для правильного установления вины достаточно лишь хорошее знание закона и точно установленные факты»[1033], при квалификации преступления не менее важно дать правильную социальнополитическую, нравственно-психологическую и правовую оценку установленным фактическим обстоятельствам в совокупности. Третьей причиной авторы считали неправильный методологический подход к исследованию субъективной стороны преступления. В частности, отмечался упрощенный взгляд на данный вопрос и недооценка работниками трудностей и сложностей установления психологических компонентов, составляющих вину. К ним авторы относили не только сознание и волю, но и эмоции, мотивы, цели и др. Определенный вред приносит расчленение на практике различных форм сознания, хотя это допустимо только в научной абстракции. Подобное разделение раньше объяснялось несовершенством инструментов исследования[1034].

Большую ценность представляет замечание П. С. Дагеля и Р. И. Михеева об ошибочности мнения А. В. Наумова о том, «что установление вины и ее психологических компонентов не требует самостоятельного исследования, а автоматически должно вытекать из всех фактических обстоятельств дела»[1035]. Приходится констатировать, что в правоприменительной практике подобные факты нередко встречаются[1036]. Также исследователи обращали внимание на недопустимость переоценки «признаний» обвиняемого, если они подтверждаются иными фактическими обстоятельствами дела в совокупности.