Механизм пространства полностью

Он почувствовал запах жасмина за миг до того, как с барка, легко ступая по сходням, сбежал молодой китаец. Одетый по‑европейски, китаец вел себя так, словно ему не в новинку распоряжаться французами-носильщиками. Раскосый Моисей, явившийся по дну моря, распавшегося надвое, помахивал тросточкой, похожей на кобру с головой из серебра. Экзотический гость был свободен в поведении, и никто — матросы, торговцы, шлюхи — не проявил к нему интереса.

Даже юнец-карманник отвел взгляд, любуясь дерущимися воробьями.

«Что значит жасмин? — размышлял Эминент, ожидая, пока китаец взойдет по каменным ступеням лестницы и поравняется с ним. — Калиостро пах розами и мускусом. Сен-Жермен — яблочным табаком. Молчаливый — ладаном. Я, когда ослабляю контроль, пахну горькой косточкой абрикоса…»

— Вы тот, кого я ищу, — остановившись в трех шагах от барона, на границе незримой, но ясно очерченной сферы, китаец поклонился. — Зовите меня Чжоу Чжу.

В отличие от своих соплеменников, он обошелся без заискивающей ухмылочки. По‑немецки герр Чжоу говорил отменно, с нижне-саксонским акцентом. Длительные хождения вокруг да около, у азиатов предшествующие любому деловому разговору, он также опустил.

— Вы тот, кого я жду, — последовал ответ. — Зовите меня Эминентом.

— Я проделал далекий путь.

— Нуждаетесь в отдыхе?

— Нет.

— В еде? Питье? Дружеской беседе?

— Я нуждаюсь в вас.

— Неужели никого не нашлось ближе?

— Старик Гао Гун принял обет молчания. Панас Рудый ненадолго умер. Полагаю, в ближайшие годы он недоступен. Жаль, потому что первый умел замечать главное, а второй жил неподалеку от цели моего странствия. Кроме них, я не знаю никого, кто видел бы Будущее яснее вас. Если речь идет о подробностях, вам нет равных. Там, где мы обнажены на ветру, это не вызывает сомнений.

— Хоен-Вронский?

— Поляк не расположен к просителям.

— Элифас Леви?

— Вы не хуже меня знаете, что он еще полностью не родился. Сейчас он — Альфонс-Луи Констан, дьякон в семинарии Пти-де-Пари. Обет плотского воздержания занимает все его мысли и сковывает силы. А я не могу ждать двадцать лет, пока он разочаруется в вере. Сперва я хотел ускорить их встречу с Хоен-Вронским, чтобы Леви родился раньше…

— И что?

— Отказался от этой мысли. Решил, что вмешательство приведет к скверным последствиям. У Леви слишком хрупкий склад души. Фарфор не куют молотом…

В речи герра Чжоу не было ни капельки китайщины.

«Будь мы героями романа, — подумал Эминент, — автор не снискал бы восторгов читателей. Скучный, непонятный посторонним разговор. Ни колорита, ни драматических разъяснений. Обычная история, когда речь идет о Посвященных. Любой умер бы от тоски, подслушав, скажем, мою беседу с Калиостро. Когда мы оставались наедине, у графа не было нужды в павлиньем хвосте…»

— Чье будущее вас интересует, герр Чжоу?

— Это мальчик. Русский. В прошлом месяце ему исполнилось три года.

— Хороший возраст. Образ и подобье с вами?

— Кое-что есть. Не знаю, подойдет ли это вам… Показать?

— Не здесь. Пройдемте в харчевню матушки Кло. У нее подают дивный сидр. Если вы предпочитаете крепкие напитки, ее кальвадос славится на всем побережье.

— Мой багаж?

— Не волнуйтесь. Мои спутники проследят.

— Я не волнуюсь, — резко бросил Чжоу Чжу. — Это ваши рабы?

Впервые китаец проявил раздражительность. Молодость просителя не смущала Эминента, знавшего, что Посвященный может выглядеть и младенцем. Но сейчас, казалось, тело герра Чжоу взяло верх над разумом, и вздорный юнец вырвался наружу, отстранив истинный дух.

— Это мои спутники. Я оказал им ряд услуг. Взамен они платят мне преданностью.

— Значит, рабы, — кивнул китаец. — Хорошо, идемте.

Зайдя в харчевню, они сели за угловой столик и погрузились в молчание. Сперва ничего не происходило. Даже матушка Кло, обычно расторопная, не спешила броситься к солидным, вне сомнений, денежным гостям. Минута, другая, и те посетители, кто решил с утра пораньше побаловать себя глоточком сидра, вдруг вспомнили о неотложных делах. Вскоре харчевня опустела. Матушка Кло просияла, словно не могла дождаться, пока клиенты разбегутся, поставила перед Эминентом запыленную бутылку кальвадоса — и без слов удалилась на кухню.

Лицо матушки выражало рассеянность, свойственную идиотам.

— Показывайте, герр Чжоу.

Китаец полез в карман сюртука. На свет явились миниатюрные ножницы, сделанные из драгоценного алюминиума. Следом за ними — лист рисовой бумаги. Барабаня пальцами по краю стола, Эминент наблюдал, как Чжоу Чжу орудует ножницами. Такой способ создавать подобье был ему в диковинку.

Идеально ровный кругляш лег в центре треугольника, образованного бутылкой и двумя стаканами. Замерцав, он превратился в пуговицу, украшенную «сенатским чеканом»: колонной с надписью «закон». Пуговица блестела золотом в лучах солнца, падающих из окна.

— Это пуговица с мундира его деда, — сказал китаец. Лоб герра Чжоу блестел от пота, как если бы он не бумагу резал, а таскал мешки с зерном. — Не сомневайтесь, образ подлинный.

— Как зовут деда?

— Иван Алексеевич Гагарин.