Выбора не было. Торвен знал, что просто тянет время. Бомбомет? — пожалуйста. Прикончить хромого инвалида? — сколько угодно. Да, он взял пистолеты, но не питал особой надежды, что ему дадут воспользоваться оружием. Хорошо, если они вообще приведут Пин‑эр к реке.
А если нет?
«Святой Кнуд! — он не молился, а спорил с молчаливым святым. — Почему в жизни имеешь дело исключительно с циничными негодяями? Тогда как в книгах негодяи возвышенны до икоты… О, этот длинный монолог о подлости и коварстве… Почему мою судьбу сочинил мизантроп Андерсен? Почему не человеколюбивый Вальтер Скотт?»
Впереди забелела стайка берез. До берега, до кручи у моста, указанной в послании, оставалось немного. Так сказал Торвену бесхитростный Павел Иванович — не зная, с какой целью гость интересуется окрестностями. Если б знал, наверняка бы не пустил. Снарядил бы курьера в город за полицией, забегал бы по дому, суетясь: ах, что делать? ах, беда‑то какая…
Ополчение бы стал собирать — громить врагов.
Нет уж, мы сами. И один в поле воин. Полковник с князем на охоте, монстру ловят. Им не до тебя. Ты, брат Зануда, и так едва преодолел искушение взять с собой француза. Славный был бы обмен! — жизнь молодого человека на помощь с упрямицей-лошадью! Ты ведь не рассчитывал, что Шевалье укроется в засаде? — а потом, внезапно, в решающий миг…
Шагай, юнкер. Твое дело — не упасть.
Силы были на исходе. Взять в конюшне лошадь, объяснить конюху на пальцах, что барину требуются пустые вьюки, выкопать бомбомет, кое-как приспособить чертову тяжесть на спине бедного животного; и все — пешим ходом, покрикивая на дуру-ногу: молчать! ать-два!.. Спасибо королевской трости — терпела, вела. Прощайте, ваше величество. Не велите казнить. Попросите кого-нибудь, пусть научит — споете зимним вечером, вспоминая вашего лейтенанта:
— Чижик-пыжик, где ты был?
За спиной ухнул филин. С трудом продравшись через орешник, Торвен не сразу понял, что круча — вот она. Внизу дышала сонная река. На черной глади плясали озябшие искры. Моста видно не было. Лошадь фыркнула, попятилась, едва не свалив Зануду на землю. Он привязал лошадь к стволу какого‑то дерева, плохо различимого во мраке, и подошел к обрыву, нащупывая, как слепой, дорогу концом трости.
Он не знал, зачем рискует. Так и свалиться недолго…
— Доброй ночи, Иоганн, — сказали рядом.
И добрая ночь упала Торвену на голову.
— …кончай его, панёнок.
— Обожди, Франек.
— Чего тут ждать? Не можешь, вели мне. Я дорежу.
— Обожди, говорю!
Торвен застонал. Ему было плохо; ему было холодно. Плащ промок насквозь. Влага пропитала и сюртук, добираясь до сорочки. Он с трудом сел — помогая себе связанными руками, заваливаясь набок. Ничего не видя, скользя в грязи, отполз назад. Спина ткнулась в шершавый ствол.
Все.
Дальше некуда.
Удаляясь, чмокали копыта. Тихо, чуть слышно… Звук исчез, растворился в унылом гомоне чащи. Лошадь с бомбометом увели. А злодей спорит с другим злодеем. Не спешит резать. Значит, можно надеяться на монолог.
Благодарю, святой Кнуд. Спасибо, святая Агнесса.
— Хочешь жить, Иоганн?
— Нет.
Такое короткое слово — и так трудно произнести. Совсем ты плох, Зануда. Уволит тебя гере академик. Зрение возвращалось, но рывками, издеваясь. Хорошо, хоть голос знакомый.
— Нет, Станислас, — язык распух и еле ворочался. — Не хочу.
— Вот и я не хочу. Это ты заставил меня жить дальше.
— Как?
— Там, в переулке, — помнишь? Трое покойников. Это были мои друзья, Иоганн.
— Меня ты тоже звал другом, гусар. Врал, что ли?
Из тьмы проступило лицо. Станислас Пупек, бледный, как смерть, сидел перед Торвеном на корточках, заглядывая в глаза. По лицу отставного корнета тек пот, словно он держал на плечах все грехи мира.
— Нет, Иоганн. Не врал.
— Я не Иоганн. Тебе это известно.
— Какая разница?
— Никакой.
— Ерунду молотишь, панёнок, — вмешался кто‑то, стоявший так, что Торвен не мог его видеть. — Смешно слушать. Отойди, я сам…
— А как же твоя честь, гусар? — спросил Торвен, чувствуя на горле лезвие ножа и не зная, правда это или предсмертный, простительный страх. — Ведь слово давал…
— Нет у меня больше чести. — Пупек встал, зябко передернулся. — Сдохла моя честь. Ты ее кончил, Иоганн, в переулке. Останемся при своих: я без чести, ты без жизни. Режь его, Франек. Все, наговорились.
Нож медлил.
— Кто это, сволочь?
Пинок чуть не сломал Торвену ребра. Охнув, он выгнулся дугой — и приложился о дерево многострадальным затылком. Как ни странно, полегчало. В мозгу прояснилось, слух сделался острым, как бритва. Шаги. Приближаются. Второй Зануда везет второй бомбомет?
— Кто это, спрашиваю? Кого ты взял с собой?!
Никого, хотел ответить Торвен. И не успел. Потому что из орешника вышел Белый Тролль. В руке Тролль держал цепь. Обруч на одном конце цепи смыкался на запястье незваного гостя, а конец волочился по земле, на манер хвоста.
— Матка Боска! — охнул пан Пупек, отступая к обрыву. — Так то ж пани Торвенова!
