Так и делали — раздвигали кусты и траву любопытными носами.
Расспросил Волмонтович тех, кто постарше, на самодельной карте пометки нарисовал, а после весьма удивился. Всё братья-гайдуки осмотрели, а в Тотенталеш не стали заглядывать. Toten Tal — Мертвый Лог. Там и днем страх до печенок пробирает, а ночью сунешься — костей не соберешь.
Как после такого не пойти?
— Гу-у-у!..
Поправил Казимир Черные Очи свои окуляры; подумал и снял. Месяц — не ясное солнце, глаза не мучит. Лес руки-ветки тянет, под ногами ямы, как старые могилы, а из чащи филин здоровается. Ну, будем искать?
— Гу-у-у-у! — согласился филин.
— Сам ты «гу-у-у», бездельник! — огрызнулся князь.
Пани Ночь все переменила. Днем князь даже прикинуть успел, откуда поиск начинать. Зато сейчас… Месяц-череп в небесах, порушенная земля под ногами. Что тут искать, кроме смерти?
— Гу-у-у-у!
— Х‑холера!
— Noapte bună, хлопче! Зачем пожаловал?
Зря ты сетовал, князь, что Мирча Вештаци подзабыл ночную службу. Хотел дорогу спросить? — вот, накликал. Встал мертвяк перед атаманом, костяной рукой махнул. Волосом сед, рожей — синюшен. На плечах — гнилые лохмотья. Желтые ногти кожу сапог прорвали.
— На ужин пришел? Так чего ж один? Мало тебя для меня, голодного…
Ощерились кривые зубы. Ухватили воздух пальцы.
— Гу-у-у… — филин поразмыслил и умолк.
— Неплохо, пан колдун, — оценил Волмонтович. — В самый раз для ярмарки во Вроцлаве. А в Краков, или там в Варшаву не пустят. Грязен ты, дзяд, не эстетичен. Саван надень, что ли? Только выстирай загодя и клыки мелом почисти.
Присмотрелся — как есть правда.
Не пустит колдуна в Краков санитарный инспектор.
— Сейчас, пан Мирча, упыри во фраках ходят, с манишками. В туфлях лаковых. Иначе тебя красотка к шейке белой — ни за какие коврижки…
Химерный колдун оказался смышлен не по чину: отступил на шаг, голову склонил, прищурился. Дивны дела твои, Создатель! В Мертвом Логу упырь на упыря пялится.
— Ах, вот отчего ты так боек, — шевельнул белыми губами Мирча Вештаци. — Кровь вытри, морда неумытая. А после уж попрекай, сопляк!
Взмахнул ладонью Волмонтович, коснулся щеки. Х‑холера! Умывался же, песком речным лицо тер. Удачно вечером вышло — у входа в долину бродягу-цыгана встретил. Бежал тот от жандармов, от тюрьмы, наткнулся на погибель. Удивлялся еще, отчего гайдук, не пожелав удачи, принялся с плеч рубаху стягивать.
— Сопляк ты, — со смаком повторил Мирча. — Не будь я сегодня в добром гуморе… Зачем тебе мой клад? Дурное золото, порченое. Мое слово разве что святой отчитать сможет, да нет святых в наших краях…
Ругаться не хотелось. В своем праве нежить.
— Не нужно мне твое золото, Мирча-разбойник. Не из жадности пришел, от скуки. От такой скуки, что смерти хуже. Хочешь — гони, хочешь — выслушай.
Сели упыри на сырую траву, вынули из‑за кушаков люльки. Достал князь огниво. Чиркнул — раз, другой. Красный огонек высветил мертвые лица. Спрятался Царь-Месяц, сгинула во тьме Полярная звезда. И огонек пропал — испугался того, что миру явил.
Анатолийский табак, конфискованный у турков-купцов, пах серой.
— Кличут меня ваши Казимиром Черные Очи. Почитают за арам-баши, три четы подо мной ходят. Родом я из земель литовских, что прежде в Речь Посполитую входили…
Укрыли тучи долину. Сгинул Тотенталеш. Замолчал филин, уступив место холодному ветру. Тот ухать не умел, зато свистеть был горазд. Курится трубка за трубкой. Тянется к небу серный дым.
— Не пугал бы я тебя, Казимир. Не из пугливых ты. Только плохи твои дела, парень. Совсем никакие. Пропадешь скоро. Хлопцев погубишь — и сам сгинешь. Худо быть мертвяком, упырем — хуже. А ты не мертвяк, не упырь и не человек живой. Один лишь Maestru Necurat, не здесь будь помянут, ведает, какая беда с тобой стряслась. Поклонись ему, а? Глядишь, ответ даст.
— А под хвостом ему поцеловать не надо? Не верю я твоему Хозяину, Мирча. Никому не верю. Разве что одному датскому полковнику, но он сейчас в Америке угрей ловит. Думаю, не поспеет к сроку. Только это я и без твоей мудрости знаю…
Сквозь тьму — красные точки-угольки.
— Мало ты знаешь, Казимир-сопляк. Ни жить, ни помирать не выучился. Думаешь, я тут клад стерегу? На что он мне, мертвому? Висит, как жернов на шее, упокоиться не дает. Вот и хожу, чтобы отдать его первому встречному дурню. Объяснить по‑честному и отдать. Дюжину встретил — все отказались. Думали, отпущу с миром — в жизнь, на свет ясный… Таков он, мой клад: возьмешь, не возьмешь — все едино пропадать. А тебе скажу: бери. Хуже не будет, а твоим парням долгой жизни не обещано. Пусть напоследок порадуются, в кабаках столы червонцами украсят. Здесь он, клад, за кустами. Бери! И будет тебе подарок особый…
Костлявая рука потянулась к кушаку, достала что‑то длинное, темное.
— Не ты первый, Казимир, в такой беде мучишься. Оставил мне прадед эту пистолю — на крайний случай. На три сердца она заклята: кровью, правдой, обидой. Все в ней — и жизнь твоя, и смерть. Понял ли?
— Нет, — честно ответил Волмонтович.
И — только зря голос потратил. Никого рядом с ним, лишь дым над травой. Потянулись пальцы ко лбу — крестное знамение сотворить…
