— Опять? — не выдержав, спросила Зулейха.
— Ничего не поделаешь, женушка, опять! — ответил Мехман.
Хатун подала полное блюдце нарезанного лука, поставила на стол две тарелки бозбаша — сыну и невестке. Сама она всегда обедала позднее. Мехман поднес ложку ко рту и удивился — Суп как огнем обжег его губы и язык.
— Что сынок?
— Соли там нет больше?
Хатун подала солонку.
Мехман бросил ложку в тарелку, расхохотался и, обняв мать, поцеловал ее в седую растрепанную голову.
— Забыла, наверное, мама, и посолила несколько раз, да?
Удивленная Хатун взяла ложку Мехмана и попробовала.
— Да… — подтвердила она расстроенно. — Может быть, сынок, может быть… Глупая стала. Старая… Ничего не поделаешь.
— Наверно, каждый раз, — продолжал смеяться Мехман, — открывая кастрюлю, ты всыпала горсть соли, да? — Он еще раз обнял расстроенную мать. — Из этого бозбаша можно добывать соль, как из озера. Ничего, дня три будешь готовить без соли, и все сравняется…
Хатун с укором, исподлобья посмотрела на Зулейху. Нехорошая, недобрая улыбка на розовых губах невестки многое сказала ей.
С этого мгновения Хатун начала искать подходящего случая, чтобы как-нибудь вернуться домой, в Баку. Одна она боялась ехать, нужен был спутник. Случайно она встретила соседа Балагардаша, приехавшего сюда в командировку. Хатун крепко ухватилась руками за его большой портфель и не выпускала, пока не договорилась с Балагардашем о часе отъезда. Когда она сказала сыну о своем намерении, Мехман стал возражать. Мать настаивала.
— Нет, сынок, поеду, посмотрю на дом, узнаю, все ли в порядке.
— А что мы оставили дома? О чем ты беспокоишься?
— Ничего мы не оставили, сынок, ты прав. Но там аромат твоего детства, твое дыхание… А здесь…
Хатун не договорила. Сперва она обняла и поцеловала невестку, потом припала к сыну. Слезы душили ее. Она взяла свой узелок, согнувшись, спустилась вниз и решительно зашагала от дома. Мехман был ошеломлен. Зулейха убежала в другую комнату. Оттуда донесся ее плач я крик:
— Не пускай ее, верни маму, Мехман.
Мехман, опомнившись, сбежал с лестницы, догнал на улица мать, протянул руку к ее узелку.
— Вернись, мама. Поедем вместе. Меня должны скоро вызвать в Баку.
— Не держи меня, люди смотрят, неудобно сынок, — сказала Хатун и с укоризной посмотрела на сына. — Пусти, Мехман, пусти меня… Я все равно не останусь.
Как-то вечером Зулейха, напившись горячего чаю с малиновым вареньем, вся потная вышла на галерею. Ночью она почувствовала себя плохо, к утру начался сильный озноб. Мехман, вернувшись из района, застал ее в тяжелом состоянии. Он вызвал по телефону врача и, растерянный, взволнованный, ходил без толку с места на место, чувствуя свою беспомощность. Пришел врач. «Она не умрет? Это не опасно?» — без конца спрашивал Мехман. Врач развел руками. Он измерил температуру больной, у нее было свыше 39 градусов, молча сел за стол и написал рецепты.
Человек в калошах поспешил в аптеку. — «Я подниму на ноги самого заведующего и вернусь через полчаса с готовыми лекарствами. Не беспокойтесь, я скажу ему, кто заболел…» — заявил он, убегая.
Мехман только рукой махнул. Он был подавлен и напуган.
Когда Зулейха открыла глаза и посмотрела на пузырьки с лекарствами, она застонала: «Маму хочу, к маме».
На лице ее было выражение тяжелого страдания. «Пусть моя мама приедет, вылечит меня, спасет» — Изнемогая от жара, Зулейха шептала: «Пусть Хатун больше не возвращается в этот дом. Я умру, если она вернется. Она довела меня до болезни, Мехман, обещай мне, обещай…»
Человек в калошах по дороге в аптеку успел оповестить городок о болезни Зулейхи, о том, что она бредит, проклинает свекровь и зовет родную мать. Явер Муртузова и Зарринтач поспешили к больной. Всю ночь они судачили у ее постели. Зулейха иногда раскрывала глаза, облизывала языком пересохшие губы и все звала и звала: «Мама… мама…»
Женщины многозначительно переглядывались и вздыхали, стараясь, чтобы их слышал Мехман: «Бедняжка. Еще совсем ребенок».
Наступило утро. Человека в калошах послали на базар за курицей. Он побежал прямо к Мамедхану и сказал, что на всем базаре, который он якобы четырежды обошел, нет ни одной курицы. «Я найду», — успокоил его Мамедхан, обрадовавшись возможности услужить прокурору. «Я сам принесу. Иди». И действительно, немного погодя он принес две курицы. Еще у дверей он заметил человека в калошах, кашлянул и спросил глазами: «Дома?» Человек в калошах утвердительно кивнул головой. Тогда Мамедхан потряс куриц, чтобы они погромче закудахтали, и с шумом бросил их на пол у порога. Явер Муртузова выглянула с галереи.
— Кто это здесь? — спросила она.
Отозвался Мамедхан:
— Говорят, заболела ханум. Сварите ей куриный бульон… — Мамедхан просунул голову в дверь, угодливо поклонился Мехману и, заметив, что тот недоволен, тотчас ушел. На лестнице он столкнулся с Муртузовым.
— Откуда это ты, дружок?
— Принес курицу для больной…
