Все вышли из прокуратуры и пошли за Мамедханом. Трясущимися руками Мамедхан достал ключ, отпер дверь. Стены и пол большой комнаты были убраны дорогими коврами. Яркие радужно-пестрые краски узоров, казалось, цвели по всей комнате. Муртузов очень внимательно, глазами ценителя, словно впервые видя эту комнату, посмотрел на ковры и сглотнул слюну. «Сам шах не откажется от таких ковров», — подумал он.
— Здесь только вы один живете? Это ваша квартира? — спросил Мехман.
— Да, наша, лучше бы стены развалились раньше, чем мы сюда въехали…
— Где повесилась ваша жена?
— Тут у нас есть кладовка. Там она повесилась, погубила меня… оставила одного… — Мамедхан подошел к маленькой двери… — Меня не было дома, когда она это сделала. Ой, Балыш, Балыш, ты меня погубила…
— Что вы увидели, когда вернулись домой?
— Ничего не увидел, ей-богу.
— И даже не задумались, где жена?
— У соседей, наверно, я считал. Жду, жду, жду — не приходит. Тогда я решил, может, она ушла в деревню к отцу. Или с бригадой клуба выехала в колхозы на концерты… Эта Балыш никогда не беспокоилась о муже, не раз я ел свой ужин в одиночестве…
— А наружная дверь?
— Она была открыта.
— Как же она оставила дверь открытой?
— Соседи у нас такие люди… Очень хорошие люди, честные. И потом я подумал, поторопилась, забыла. У нее же ветер был в голове… Только песни и танцы…
— Разве она говорила вам об этом?
— О чем? — притворился непонимающим Мамедхан.
— О том, что она уедет к отцу или в колхоз на концерт?
— Говорила. Да.
— И вы согласились?
Начальнику милиции не терпелось. Он встал и направился к темной кладовой.
— Загляну на минуточку, товарищ прокурор.
Мехман остановил его.
— Не торопитесь, — сказал он и снова обратился к Мамедхану: — Вы согласились, чтобы она пошла к отцу или уехала в колхоз на концерт?
— А-а, понимаю, для чего вы спрашиваете…
— Я спрашиваю, давали ли вы свое согласие?
— Я понимаю, понимаю…
Муртузов жестом остановил Мамедхана.
— Вот человек, ей-богу. Ты выслушай вопрос до конца, прежде чем отвечать. Куда ты торопишься?
— Товарищ Муртузов, займитесь своим делом, не мешайте мне… — сурово сказал Мехман.
Муртузов наклонил голову.
— Извиняюсь, — сказал он. — Подчиняюсь… вашему указанию… я только. — и видя, что прокурор не слушает его объяснений, замолчал.
Мехман снова опросил:
— Как вас зовут?
— Мамедхан. Вы же знаете. — В голосе его звучала тревога, хотя он всячески пытался ее скрыть.
— Сколько дней прошло, как вы повесили свою жену?
Мамедхан пошатнулся, точно на голову ему свалился тяжелый камень.
— Как? Как вы оказали?
— Вы что оглохли? Я спрашиваю: сколько дней прошло с тех пор, как вы ее повесили?
Мамедхан бросил взгляд на Муртузова, ища у него помощи. Он тщетно пытался взять себя в руки, сдержать свое волнение.
— Десять дней я ждал ее, думал, она уехала к отцу или на концерт в колхоз.
— Почему же за десять дней вы не спрашивали, где она, не попытались узнать…
— Думал, сама вернется. Ждал.
— Как же она могла вернуться, если вы послали ее туда, откуда никто не возвращался?
— Она погубила себя, наложила на себя руки — при чем тут я? В чем я виноват?
— В убийстве! — крикнул Мехман. — Понятно? В убийстве! Вы хотели, чтобы женщина была рабой, как когда-то… Вы задушили ее, чтобы задушить новое!..
Мамедхан съежился и побледнел.
— Вешайте тогда и меня, если я виноват.
Мехман взял себя в руки и ответил спокойно, не горячась:
— Суд установит, какую меру наказания вы понесете. Не сомневаюсь только в том, что она будет тяжела…
Явер готовила на кухне обед. Шехла-ханум давала ей указания. А Зулейха, давно уже забывшая про свою болезнь и тяжелые переживания, прихорашивалась в комнате перед зеркалом, любовалась собой.
Человек в калошах увидел, что она одна, и смело переступил порог. Зулейха вздрогнула, повернулась.
— Ой, это вы? А я подумала…
— Да, это я, доченька моя, — прошептал человек в калошах и умолк с горестным видом, опустив голову. Он так и стоял с опущенной головой, пока Зулейха не спросила:
— Вы хотите что-нибудь сказать мне, да? Говорите же.
— Одно словечко, всего одно словечко, дочь моя…
— Так говорите, что же вы смущаетесь? Мы ведь не смотрим на вас, как на чужого…
— А разве близкому человеку все скажешь? Иногда стесняешься его больше, чем чужого. Еще подумают: дали Калошу материю, так он еще и подкладку хочет получить. Оказали старику уважение, а он сел на голову. Вот так получается, Зулейха-ханум. Человек не всегда может раскрыть свою душу даже родному ребенку…
Зулейха нетерпеливо передернула плечами.
— Что это вы изъясняетесь по поговорке: «Стрелу выпускаешь, а лук скрываешь». Говорите открыто.
Человек в калошах, оглядываясь по сторонам и смешно приседая при каждом шаге, подошел ближе и тронул ее руку, на которой красовались золотые часы.
— К несчастью, этот мой племянник…
— Кто? — спросила Зулейха удивленно.
— Мамедхан.
— Какой Мамедхан! — не сразу вспомнила Зулейха.
