— Ну вот я тебя и угощу, — важно сказала Людмила.
Она развязала коробку, и сказала:
— Ешь.
А сама вынимала из коробки по ягодке, вкладывала их Саше в рот, и после каждой заставляла целовать ей руку. Саша сказал:
— Да у меня губы сладкие.
— Что за беда, что сладкие, целуй себе на здоровье, — весело ответила Людмила, — я не обижусь.
— Уж лучше же я вам сразу отцелую, — сказал Саша смеючись.
И потянулся было сам за ягодой.
— Обманешь, обманешь! — закричала Людмила, проворно захлопнула коробку, и ударила Сашу по пальцам.
— Ну вот еще, я — честный мальчик, уж я-то не обману, — уверял Саша.
— Нет, нет, не поверю, — твердила Людмила.
— Ну хотите, вперед отцелую? — предложил Саша.
— Вот это похоже на дело, — радостно сказала Людмила, — целуй.
Она протянула Саше руку. Саша взял ее тонкие, длинные пальцы, поцеловал один раз, и спросил с лукавой усмешкой, не выпуская ее руки:
— А вы не обманете, Людмилочка?
— А нешто я нечестная! — весело ответила Людмила, — небось, не обману, целуй без сомнения.
Саша склонился над ее рукою, и стал быстро целовать ее; он ровно покрывал руку поцелуями, и звучно чмокал широко-раскрываемыми губами, — и ему было приятно, что так много можно поцеловать. Людмила внимательно считала поцелуи. Насчитала десять, и сказала:
— Тебе неловко стоя-то на ногах, нагибаться надо.
— Ну, так я удобнее устроюсь, — сказал Саша.
Стал на колени, и с усердием продолжал целовать.
Саша любил поесть. Ему нравилось, что Людмила угощает его сладким. За это он еще нежнее полюбил ее.
Заспорили, кто сильнее. Людмила сказала:
— Ну пусть ты и сильнее, так что ж! Дело в ловкости.
— Я и ловкий, — хвастался Саша.
— Туда же, ловкий! — дразнящим голосом вскрикнула Людмила.
Долго еще спорили. Наконец Людмила предложила:
— Ну, давай бороться.
Саша засмеялся, и задорно сказал:
— Где же вам справиться со мною!
Людмила принялась щекотать его.
— А, вы так! — с хохотом крикнул он, вывернулся, и охватил ее вкруг стана.
Началась возня. Людмила сразу же увидела, что Саша сильнее. Силой не взять, так она, хитрая, улучила удобную минуту, подшибала Сашу под ногу, — он упал, да и Людмилу увлек с собою. Впрочем, Людмила легко извернулась, и прижала его к полу. Саша отчаянно кричал:
— Так нечестно!
Людмила стала ему коленями на живот, и руками прижала его плечи к полу. [Он] Саша отчаянно выбивался. Людмила опять принялась щекотать его. Сашин звонкий хохот смешался с ее хохотом. Хохот заставил ее выпустить Сашу. Она хохоча упала на пол. Саша вскочил на [пол] ноги. Он был красен и раздосадован.
— Русалка! — крикнул он.
А русалка валялась на полу, и хохотала.
Людмила посадила Сашу к себе на колени. Усталые после борьбы, они весело и близко смотрели друг другу в глаза, и улыбались.
— Я для вас тяжелый, — сказал Саша, — колени вам намну, вы меня лучше спустите.
— Ничего, сиди знай, — ласково ответила Людмила. — Ведь сам говорил, что ласкаться любишь.
Она гладила его по голове. Он нежно прижался к ней. Она сказала:
— А уж и красив ты, Саша!
Саша покраснел, засмеялся.
— Тоже придумаете! — сказал он.
Разговоры и мысли о красоте в применении к нему как-то смутили его; он еще никогда не любопытствовал узнать, красивым или уродом кажется он людям.
Попрощались. Саша проводил Людмилу до калитки. Пошел бы и дальше, да не велела. Он остановился у калитки, и сказал:
— Ходи, милая, почаще, носи пряников послаще.
Первый раз сказанное «ты» прозвучало Людмиле нежною лаской. Она порывисто обняла, поцеловала Сашу, и убежала. Саша стоял, как оглушенный.
Передонов возвращался[30] с одной из ученических квартир. Внезапно он[31] был застигнут дождем. Стал соображать, куда бы зайти, чтобы не гноить на дожде нового шелкового зонтика. Через дорогу, на каменном двухэтажном особняке, увидел он вывеску:
И отца, и мать застал он дома. Встретили его суетливо. Так и все здесь делалось.
Николай Михайлович Гудаевский был человек невысокий, плотный, черноволосый, плешивый, с длинной бородой. Движения его всегда были стремительны и неожиданны: он словно не ходил, а носился, коротенький, как воробей, — и никогда нельзя было узнать по его лицу и положению, что он сделает в следующую минуту. Среди делового разговора он внезапно выкинет коленце, которое не столько насмешит, сколько приведет в недоумение своею беспричинностью.
Дома или в гостях он сидит, сидит, и вдруг вскочит, и, без всякой видимой надобности, быстро зашагает по горнице, крикнет, стукнет. На улице идет, идет, и вдруг остановится, присядет, или сделает выпад, или другое гимнастическое упражнение, и потом идет дальше.
