Юлия Петровна погружена была в чтение романа. Заслышав издали мужнины крики, она догадалась, в чем дело, вскочила, бросила книгу на пол, и забегала по горнице, развеваясь пестрыми лентами и сжимая сухие кулачки. Гудаевский бурно ворвался к ней, распахнув дверь ногою.
— Это что? — закричал он, поставил Антошу на пол, и показал ей его открытое тело: — Откуда этакая живопись?
Юлия Петровна задрожала от злобы, и затопала ногами.
— Высекла, высекла! — закричала она, — вот и высекла!
Антоша вырвался и, застегиваясь на ходу, убежал, а отец с матерью остались ругаться. Гудаевский подскочил к жене, и дал ей пощечину. Она взвизгнула, заплакала, закричала:
— Изверг! Злодей рода человеческого! В гроб вогнать меня хочешь!
Она изловчилась, подскочила к мужу, и хлопнула его по щеке. И долго они дрались, — все наскакивали друг на друга. Наконец устали. Гудаевская села на пол, заплакала, и завопила:
— Злодей, загубил ты мою молодость!
Гудаевский постоял перед нею, примерился было хлопнуть ее по щеке, да передумал, тоже сел на пол, против жены, и закричал:
— Фурия! Мегера! Труболетка[38] безхвостая! Заела ты мою жизнь!
— Я к маменьке поеду, — плаксиво сказала Гудаевская.
— И поезжай, — сердито отвечал Гудаевский, — очень рад буду, провожать буду, в сковороды бить буду, на губах персидский марш сыграю.[39]
Гудаевский затрубил в кулак резкую и дикую мелодию. Гудаевская крикнула:
— И детей возьму!
— Не дам детей! — закричал Гудаевский.
Оба разом вскочили на ноги, и кричали, размахивая руками.
— Я вам не оставлю Антошу, — кричала жена.
— Я вам не отдам Антошу, — кричал муж.
— Испортите, избалуете!
— Истираните!
Сжали кулаки, погрозили друг другу, и разбежались, — она в спальню, он в кабинет. По всему дому пронесся стук двух захлопнутых дверей. Антоша сидел в отцовом кабинете. Гудаевский бегал по кабинету.
— Антоша, я не дам тебя матери, — повторял он, — не дам.
— Отдай ей Лизочку, — посоветовал Антоша.
Гудаевский остановился, хлопнул себя ладонью по лбу, и крикнул:
— Идея!
Он выбежал из кабинета. Антоша робко выглянул в коридор, и увидел, что отец пробежал в детскую. Оттуда послышался Лизин плач, испуганный нянькин голос. Гудаевский вытащил из детской за руку навзрыд плачущую, испуганную Лизу, привел ее в спальню, бросил матери, и закричал:
— Вот тебе девчонка, бери ее, а сын у меня остается на основании семи статей семи частей Свода всех уложений.[40]
И он убежал к себе, восклицая дорогой:
— Штука! Довольствуйся малым, секи понемножку! Ого-го-го-го!
Гудаевская подхватила девочку, посадила ее к себе на колени, и принялась утешать. Потом вдруг вскочила, схватила Лизу за руку, и быстро повлекла ее к отцу. Лиза опять заплакала.
Отец и сын услышали в кабинете приближающийся по коридору Лизин рев. Они посмотрели друг на друга в изумлении. Отец зашептал:
— Какова! Не берет! К тебе подбирается.
Антоша полез под письменный стол. Но в это время уже Гудаевская вбежала в кабинет, бросила Лизу отцу, вытащила сына из-под стола, ударила его по щеке, и потащила за руку, крича:
— Пойдем, голубчик, отец твой — тиран.
Но тут и отец спохватился, схватил мальчика за другую руку, ударил его по другой щеке, и крикнул:
— Миленький, не бойся, я тебя никому не отдам.
Отец и мать тянули Антошу в разные стороны, и быстро бегали кругом. Антоша между ними вертелся волчком, и в ужасе кричал:
— Отпустите! руки оборвете!
Как-то ему удалось высвободить руки, так что у отца и у матери остались в руках только рукава от его курточки. Но они не замечали этого, и продолжали яростно кружить Антошу. Он кричал отчаянным голосом:
— Разорвете! В плечах трещит! Ой-ой-ой, рвете, рвете! Разорвали!
И точно, отец и мать вдруг повалились в обе стороны на пол, держа в руках по рукаву Антошиной курточки.
Антоша убежал с отчаянным криком:
— Разорвали, что ж это такое!
Отец и мать, оба вообразили, что оторвали Антошины руки. Они завыли от страха, лежа на полу:
— Антосю разорвали!
Потом вскочили и, махая друг на друга пустыми рукавами, стали кричать на перебой:
— За доктором! Убежал! Где его руки? Ищи его руки!
Оба они заерзали на полу, рук не нашли, сели друг против друга и, воя от страха и жалости к Антоше, принялись хлестать друг друга пустыми рукавами, потом подрались, и покатились по полу…]
Передонов не давал Хрипачу возможности успокоиться насчет его поведения: странности в его поступках продолжались. Директор посоветовался с гимназическим врачом, не сошел ли Передонов с ума, — но врач со смехом объявил, что Передонову сходить не с чего, а просто дурит по глупости. Поступали и жалобы. Начала Адаменко: она прислала директору тетрадь ее брата, с единицей за хорошо исполненную работу.[41]
Директор пригласил к себе Передонова, показал ему две тетради, и сказал:
