Передонов думал, что письмо украли его враги, всего скорее Володин. Теперь Володин держит письмо, а потом заберет в свои когти и все бумаги, и назначение, и поедет в инспекторы, а Передонов останется здесь горьким босяком.
Над Передоновым неотступно господствовали навязчивые представления о преследовании, и ужасали его. Он все более погружался в мир диких грез. Это отразилось и на его лице: оно стало неподвижною маскою ужаса.
Уже по вечерам нынче Передонов не ходил играть на биллиарде. После обеда он запирался в спальне, дверь загораживал вещами, — стул на стол, — старательно заграждался крестами и чураньем, и садился писать, — доносы на всех, кого только вспомнит. Писал доносы не только на людей, но и на карточных дам. Напишет, — и сейчас несет к жандармскому офицеру. И так проводил он каждый вечер.
Везде перед глазами у Передонова ходили карточные фигуры, как живые, — короли, крали, хлапы. Ходили даже мелкие карты. Это — люди со светлыми пуговицами: гимназисты, городовые. Туз — толстый, с выпяченным пузом, почти одно только пузо. Иногда карты обращались в людей знакомых. Смешивались живые люди, и эти странные оборотни.
Передонов был уверен, что за дверью стоит и ждет валет, и что у валета есть какая-то сила и власть, вроде как у городового, — может куда-то отвести, в какой-то страшный участок. А под столом сидит недот
Вертлявые мальчишки-восьмерки дразнили Передонова, — это были оборотни-гимназисты. Они подымали ноги странным, неживым движением, как ножки у циркуля, — но только ноги у них были косматые, с копытцами. Вместо хвостов у них росли розги, мальчишки помахивали ими со свистом, и сами взвизгивали при каждом взмахе. Недот
Не пустят, небось, — завистливо думал он, — лакеи швабрами заколошматят.
Наконец Передонов не вытерпел ее злобного и нахально-визгливого смеха. Он принес из кухни топор, и разрубил стол, под которым недот
«Укусит!» — подумал он, [в первую минуту,] завизжал от ужаса, и присел. Но недот
Иногда Передонов брал карты, и со свирепым лицом раскалывал перочинным ножиком головы карточным фигурам. Особенно дамам. Режучи королей, он озирался, чтобы не увидели и не обвинили в политическом преступлении. Но и такие расправы помогали не надолго. Приходили гости, покупались карты, — и в новые карты вселялись опять злые соглядатаи.
Уже Передонов начал считать себя тайным преступником. Он вообразил, что еще со студенческих лет состоит под полицейским надзором. Потому-то, соображал он, за ним и следят. Это и ужасно, и надмевало его.
Ветер шевелил обои. Они шуршали тихим, зловещим шелестом, и легкие полутени скользили по их пестрым узорам. Соглядатай прятался там, за этими обоями, — думал Передонов.
Злые люди! — думал он тоскуя, — недаром, недаром они наложили обои на стену так неровно, так плохо, что за них мог влезть и прятаться злодей изворотливый, плоский и терпеливый. Ведь были и раньше такие примеры.
Смутные воспоминания шевельнулись в его голове. Кто-то прятался за обоями, кого-то закололи не то кинжалом, не то шилом.
Передонов купил шило. И, когда он вернулся домой, обои шевелились неровно и тревожно, — соглядатай чуял опасность, и хотел бы, может быть, проползти куда-нибудь подальше. Мрак метнулся, прыгнул на потолок, и оттуда угрожал и кривлялся.
Злоба закипела в Передонове. Он стремительно ударил шилом в обои. Содрогание пробежало по стене. Передонов торжествуя завыл, и принялся плясать, потрясая шилом. Вошла Варвара.
— Что ты пляшешь один, Ардальон Борисыч? — спросила она, ухмыляясь как всегда тупо и нахально.
— Клопа убил, — угрюмо объяснил Передонов.
Глаза его сверкали диким торжеством. Одно только было нехорошо: скверно пахло. Гнил и вонял за обоями заколотый соглядатай. Ужас и торжество сотрясали Передонова: — убил врага!
Ожесточилось сердце его до конца в этом убийстве. Несовершенное убийство, — но для Передонова оно было, что убийство совершённое. Безумный ужас в нем сковал готовность к преступлению, — и несознаваемое, темное, таящееся в низших областях душевной жизни, представление будущего убийства, томительный зуд к убийству, состояние первобытной озлобленности угнетало его покорную волю. Еще скованное, — много поколений легло на древнего Каина, — оно находило себе удовлетворение и в том, что он ломал и портил вещи, рубил топором, резал ножом, срубал деревья в саду, чтобы не выглядывал из-за них соглядатай. И в разрушение вещей вселился древний демон, дух довременного смешения, дряхлый Хаос, между тем, как дикие глаза безумного человека отражали ужас, подобный ужасам предсмертных чудовищных мук.
И всё те же и те же иллюзии повторялись, и мучили его.
