Я вновь и вновь перечитывал эту записку, оставшись один у себя в келье, после того как уже улеглось то волнение, с которым я ожидал ее, прятал и читал _в первый раз_, и сомнения и страхи сгустились надо мной, как сумеречные тучи. По мере того как Хуан становился увереннее. моя уверенность, напротив, меня покидала. Существовал разительный контраст между бесстрашием, независимостью и предприимчивостью, которые он мог себе позволить, и тем робким одиночеством и страхом перед опасностями, которые достались на мою долю. Несмотря на то что надежда на спасение, которое он должен был обеспечить мне мужеством своим и находчивостью, все еще продолжала пламенеть в глубинах моего сердца как некий неугасимый светильник, я, однако, не решался доверить этому самоотверженному юноше свою судьбу: при том, что он был так предан мне, он был неустойчив; убежав из родительского дворца, он жил в Мадриде, скрываясь и выдавая себя за другого, а в сообщники себе избрал негодяя, человека, который всем внушал отвращение. На кого же и на что возлагал я теперь надежды? На неистовые усилия существа, хоть и любящего меня, но взбалмошного, безрассудного и лишенного опоры, вступившего в сговор с отродьем дьявола, способным забрать деньги, а потом наслаждаться их звоном, издеваясь над нашим отчаянием и обреченностью, с тем, кто забросит ключ от нашей свободы в такую пропасть, куда не проникнет ни один луч и откуда никакою силой его нельзя будет извлечь.
Подавленный всеми этими соображениями, я предавался раздумью, молился, плакал, душу мою раздирали сомнения. Кончилось тем, что я написал несколько строк Хуану, в которых откровенно высказал ему все свои сомнения и страхи. Прежде всего я усомнился в самой возможности этого побега.
"Можно ли себе представить, чтобы человек, за которым следит
весь Мадрид, который на примете у всей Испании, ускользнул от
иезуитов. Подумай, дорогой мой Хуан, ведь против меня сейчас вся
община, все духовенство, вся нация. И вообще-то монаху невозможно
убежать, но самое невозможное - это найти потом надежное убежище.
Ведь по всей Испании, во всех монастырях колокола зазвонят сами,
призывая разыскивать беглеца. Военные, гражданские и духовные власти
- все будут подняты на ноги. Загнанному, истерзанному, доведенному до
отчаяния, мне придется кидаться из одного места в другое, и я нигде
не найду себе покоя. Ярость церковных властей, жестокая и
неотвратимая кара закона, отвращение и ненависть общества,
подозрительность со стороны низшего сословия, среди которого я должен
скрываться, стараясь обмануть их проницательность, проклиная ее в
душе; подумай, с чем только мне не придется столкнуться, подумай, что
на меня надвигается огненный крест Инквизиции, а следом за ним - вся
эта свора, и все кричат, вопят, улюлюкают, завидев добычу!
О Хуан, если бы ты только знал, какие ужасы мне пришлось
испытать! Мне легче было бы умереть, нежели переживать их снова, будь
то даже во имя свободы! Свободы! Великий боже! На какую же свободу
может рассчитывать в Испании монах? Нет ни одной лачуги, где я мог бы
спокойно провести ночь, ни одной пещеры, куда эхо не доносило бы
весть о том, что я - отступник. Доведись мне даже скрыться во чреве
земли, все равно меня непременно бы разыскали, извлекли бы из ее
недр. Милый Хуан, когда я думаю о всемогуществе церкви в Испании, то
не лучше ли выразить мою мысль словами, с которыми мы обращаемся к
Всемогущему: "Взойду ли на небо. Ты там; сойду ли в преисподнюю, и
там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря: и там..."
{8}. Представь себе, что освобождение мое свершилось, что весь
монастырь погрузился в глубокое оцепенение и недремлющее око
Инквизиции не увидело во мне отступника, куда же мне после этого
деться? Как я буду добывать себе средства пропитания? Юные годы свои
я провел в праздности, окруженный роскошью, и ничему не научился.
Сочетание глубочайшей апатии со смертельной ненавистью к монашеской
жизни делают меня непригодным для общества. Представь себе, что двери
всех монастырей в Испании распахнулись бы, что стали бы делать их
обитатели? Ничем не могли бы они ни украсить, ни возвысить свою
страну. Что я стал бы делать, чтобы обеспечить себя самым
необходимым? Что мог бы я делать такое, что бы не выдало меня с
головой? Я буду загнанным, жалким беглецом, заклейменным Каином {9}.
Увы, погибая в огне, я, быть может, еще увижу, что Авель не _моя_
жертва, а жертва Инквизиции".
