Монтилье, будь он даже прямым потомком самого Кампеадора {5} или
Гонсало из Кордовы {6}. Умственное расстройство ее ни в какой степени
не помешает ее замужеству и ничего в нем не изменит, ибо, да будет
тебе известно, оно проявляет себя лишь по временам, и притом в такие
часы, когда самый ревнивый мужчина и тот ничего не заметит, если ему
кто-нибудь не скажет об этом заранее. Ей взбредают на ум странные
причуды; она, например, начинает утверждать, что еретики и язычники
не будут прокляты навеки (да хранит нас от этого господь!), что
совершенно очевидно проистекает от ее безумия, однако супруг ее,
доведись ему все проведать, как истый католик сумеет справиться с ее
недугом с помощью церкви и своей супружеской власти. Чтобы ты лучше
мог узнать всю правду о том, о чем я сейчас с тяжелым сердцем тебе
сообщаю, и все святые, и отец Иосиф (который не даст мне солгать, ибо
он в некотором роде направляет мое перо) тому порукой, что дня за
четыре до того, как нам уехать из Мадрида, когда мы с ней отправились
в церковь, и, поднимаясь по лестнице, я собиралась подать милостыню
нищей, что стояла закутанная в плащ и держала в руках обнаженного
младенца, дабы возбудить этим в людях сострадание, дочь моя схватила
меня за рукав и прошептала: "Матушка, не может быть, что это ее
ребенок, посмотрите, сама она прикрыта, а он обнажен. Будь она
действительно его матерью, она прежде всего прикрыла бы его, а не
куталась бы сама". Оказалось, что так оно и было: впоследствии я
узнала, что эта несчастная взяла ребенка у другой, еще более жалкой
женщины, и милостыня, которую я подала, пошла в уплату за день найма;
однако все это ни в коей мере не опровергает того, что дочь наша не в
своем уме, ибо свидетельствует о том, что она не знает обычаев и
нравов нищих в нашей стране, а равно, в известной степени, и о том,
что она сомневается в пользе, приносимой подаянием, отрицать которую,
как тебе известно, могут одни лишь еретики или безумцы. Есть еще и
другие весьма прискорбные доказательства ее умственного расстройства,
которые замечаются каждый день, однако, не желая изливать на твою
голову столько чернил, - отец Иосиф хочет, чтобы я называла их словом
atramentum {Чернила (лат.).}, - добавлю к этому всего несколько
подробностей, чтобы вывести тебя из дремоты, в которую легко могло
наподобие зелья повергнуть тебя мое навевающее сон послание".
- Ваше преподобие, - сказала донья Клара, поглядев на отца Иосифа, который диктовал ей эту строку, - дон Франсиско догадается, что последнюю строку писала не я: он слышал эти слова в одной из ваших проповедей. Позвольте мне рассказать еще про случай на балу: он неопровержимо показывает, что дочь моя повредилась умом.
- Добавляйте или сокращайте, соединяйте или разъединяйте, ради бога, делайте все, что вам заблагорассудится! - выпалил отец Иосиф, которого выводили из себя постоянные вычеркивания и вставки, вносившие путаницу в написанные под его диктовку строки. - Хоть в том, что касается стиля, я и могу кое-чем похвастать, надо сказать, что во всей Испании нет ни одной курицы, которая скребла бы с таким усердием навозную кучу, как вы скребете бумагу! Только, ради бога, продолжайте! А если господу будет угодно послать к вашему супругу гонца, может быть он что-нибудь и сообщит о себе со следующей почтой, а то ведь нечего и думать, что вы когда-нибудь закончите это письмо.
Выслушав все эти воодушевляющие и лестные для нее речи, донья Клара принялась перечислять еще кое-какие заблуждения и странные поступки своей дочери, которые женщине этой, чей ум с самой минуты его пробуждения был стянут, сдавлен и покалечен тугими пеленками предрассудков, могли показаться проявлениями безумия. Приводя различные доказательства своей правоты, она припомнила, что Исидору в первый раз привели в христианский католический храм в страстной четверг, когда все огни в храме погашены, в глубоком мраке поется "Miserere" {"Помилуй" {7} (лат.).}, кающиеся истязают себя и вместо молитв со всех сторон слышны только стоны, так что можно подумать, что это язычники приносят жертву Молоху, и нет только зажженных огней; и что, пораженная ужасными воплями и окружившим ее мраком, Исидора спросила, что же здесь такое творится.
- Здесь молятся богу, - был ответ.
По окончании великого поста ее привезли на роскошный бал, где веселые фанданго сменялись нежными звуками сегидильи {8} и где удары кастаньет и бренчанье гитар поочередно направляли легкие движения упоенно танцующих юношей и девушек и серебристые голоса красавиц, воспевавших любовь. Восхищенная всем, что она видела и слышала в этот вечер, - лицо ее то и дело испещрялось прелестными ямочками улыбок и все светилось, как обласканный лунными лучами ручеек, - она порывисто спросила:
- А эти люди разве не молятся богу?
- Что ты, дочь моя? - возмутилась, донья Клара, случайно услышавшая эти слова. - Это суетная и греховная игра, придуманная дьяволом для того, чтобы обманывать детей греха, ненавистная небу и всем святым и презираемая людьми благочестивыми.
