Около этого времени ее тетка-пуританка предприняла серьезные действия, чтобы вырвать Элинор из сетей врага. Она написала ей длинное письмо (стоившее большого напряжения женщине уже пожилой и совершенно не привыкшей писать письма), в котором заклинала отступницу возвратиться к той, что направляла ее в дни юности, и к завету ее бога, прийти в его вечные объятия, пока длани его еще протянуты к ней, и укрыться во граде господнем, пока врата его еще отверсты для нее. Она убедительно доказывала племяннице истинность, силу и благость Учения Кальвина {51}, которое она именовала истинным Евангелием. Она отстаивала и защищала его с помощью искусных метафизических рассуждений и всей своей осведомленности в Священном писании, а знала она его неплохо. И она прочувственно напоминала ей, что рука, написавшая эти строки, будет уже не в состоянии просить ее обо всем этом второй раз и что, может быть, станет прахом к тому дню, когда письмо это придет по назначению и племянница сможет его прочесть.
Читая его, Элинор плакала, но этим все и ограничилось. Плакала она от волнения, охватившего ее физическое существо, а отнюдь не от жалости и сочувствия. Никакая сила не может вызвать такого очерствения сердца, как страсть, которая, казалось бы, должна его больше всего смягчить. Она, однако, ответила на полученное письмо, и ей это стоило едва ли не большего труда, чем ее совсем уже слабой, умирающей тетке. Она призналась ей в том, что окончательно потеряла веру в бога и сожалеет об этом, тем более, писала она, что "_я чувствую, что печаль моя неискренна_".
* * * * * *
"О господи, - продолжала Элинор, - ты, который наделил сердце
мое такой огненной силой, ты, который вложил в него такую великую,
такую безраздельную и самозабвенную любовь, ты сделал это не
напрасно: в мире более счастливом, а может быть, еще даже, и в нашем,
когда настанет конец всем мукам, ты обратишь сердце мое к существу
более достойному, чем то, которое я некогда почитала твоим земным
воплощением. Как ни далеки от нас звезды в небе и каким тусклым нам
ни кажется с земли их свет, рука Всемогущего не напрасно зажгла их.
Дивный свет их предназначен для далеких и более счастливых миров, и
луч веры, который так слабо мерцает для глаз, затуманенных земными
слезами и едва от них не ослепших, может быть, разгорится еще снова,
когда мое разбитое сердце откроет путь к обители отдохновения.
* * * * * *
Не думайте, дорогая тетя, что, если я утратила сейчас веру, я
утратила и надежду вновь ее обрести. Разве тот, кто непогрешим, не
сказал грешнице {52}, что прегрешения ее простятся ей за то, что она
_много возлюбила_? Так неужели же этот дар любви сам по себе не
доказывает, что настанет день, когда он будет более достойным образом
направлен и более счастливо употреблен.
* * * * * *
О, до чего я несчастна! В эту минуту голос из глубин сердца
спрашивает меня: "_Кого_ же ты так безмерно любила? Мужчину или бога,
если ты осмелилась сравнивать себя с той, что плакала, став на колени
- и не перед земным Идолом, а у ног воплощенного божества?".
* * * * * *
Может, однако, статься, что ковчег, носившийся по водной
пустыне, обретет тихую гавань и дрожащий от страха путник высадится
на берегах неведомого, но более чистого мира".
* * * * * *
Глава XXXI
Есть дуб неподалеку от пруда
Заросшего, и, говорят, когда-то
В нем смерть нашла страдалица одна,
Как я!.. Но там другое было горе!
abiwtosbios
x x x
...Узнает он,
Когда в волнах мое увидит тело.
Ему подскажет сердце, отчего
Ривиния с собою порешила!
Хом. Роковое открытие {1}
Состояние Элинор с каждым днем ухудшалось, и все живущие в доме это замечали, вплоть до того, что даже стоявший позади ее стула слуга становился день ото дня все печальнее; Маргарет начала уже раскаиваться, что пригласила ее приехать в замок.
Элинор это понимала, и ей хотелось сделать все возможное, чтобы не причинять сестре лишних забот; однако сама она не могла оставаться безучастной к тому, что молодость ее так быстро увядает, что от былой красоты не остается и следа. Само нахождение ее в замке явилось главной причиной снедавшего ее смертельного недуга; но вместе с тем с каждым днем она находила в себе все меньше решимости вырваться оттуда. И она продолжала жить там подобно тем страдальцам, узникам восточных тюрем, которым в еду подсыпают яд и которые обречены на гибель все равно, будут они есть или воздерживаться от пищи.
Однажды доведенная до отчаяния нестерпимою душевной мукой (ибо мукой для нее было жить и видеть, как каждый день Джон Сендел все так же тихо улыбается своей сияющей улыбкой), она призналась в этом Маргарет.
