на духовный лад (лат.).}. Они разговаривают между собой шепотом,
крестятся, услыхав бой часов; они осмеливаются говорить, не стесняясь
даже меня, что слава господа бога и пресвятой церкви умножится от
того, что отец мой должен будет принести в жертву ее интересам всю
свою семью.
* * * * * *
Лихорадка моя прошла. Не было минуты, когда бы я перестал думать
о тебе. Меня уверили, что у тебя есть возможность отречься от
принесенных тобой обетов, сказать - так мне советовали, - что ты был
вынужден совершить этот шаг под действием угроз и обмана. Знаешь,
Алонсо, мне легче согласиться, чтобы тебя сгноили заживо в стенах
монастыря, чем видеть тебя живым свидетелем позора нашей матери. Но
мне сказали, что отречься от твоего обета ты можешь и на светском
суде: если это действительно так, тебя все равно освободят, и я буду
счастлив. Не беспокойся относительно могущих быть расходов - я их
оплачу. Если у тебя хватит решимости, то я не сомневаюсь, что в
конечном счете мы победим. Я говорю "мы", потому что я не буду знать
ни минуты покоя до тех пор, пока не наступит твое освобождение.
Употребив на это половину годичного содержания, я подкупил одного из
слуг, брата монастырского привратника, и он передаст тебе это письмо.
Ответь мне через него же - это самый надежный способ, при котором все
останется в тайне. Насколько я понимаю, ты должен письменно изложить
свое дело, и послание это будет передано адвокату. Оно должно быть
очень резким и решительным, но помни: ни слова о нашей несчастной
матери; мне стыдно говорить эти слова ее сыну. Сумей как-нибудь
достать бумагу. Если это окажется почему-нибудь трудным, то бумагу я
добуду и тебе перешлю, но для того чтобы не возбуждать подозрений и
не слишком часто прибегать к услугам привратника, лучше постарайся
достать ее сам. Ты можешь найти предлог, чтобы попросить ее в
монастыре, скажи, например, что собираешься писать исповедь, а я
позабочусь о том, чтобы все было сохранено и доставлено куда надо. Да
хранит тебя бог, только не бог монахов и духовников, а бог живой и
милосердный
Любящий тебя брат
Хуан де Монсада".
Вот что содержалось в записках, которые по частям время от времени передавал мне привратник. Первую из них я проглотил, как только успел прочесть, все остальные я сумел сразу же уничтожить: моя работа в лазарете предоставляла мне большую свободу.
Дойдя до этой части рассказа, испанец был сам не свой, должно быть, не столько от усталости, сколько от волнения, и Мельмот уговорил его прервать рассказ на несколько дней, на что тот охотно согласился.
КНИГА ВТОРАЯ
Глава VI
Гомер
{* Души тени умерших никак не дают подойти мне {1} (греч.).}
Когда несколько дней спустя испанец попытался рассказать все, что он пережил, получив письмо от брата: как к нему сразу вернулись сила, надежда, как с того дня жизнь приобрела для него смысл, - речь его сделалась невнятной, он задрожал и расплакался. Волнение его до такой степени смутило не привыкшего к подобным излияниям Мельмота, что тот попросил его не говорить больше о своих чувствах и перейти к рассказу о дальнейших событиях.
- Вы правы, - сказал испанец, утирая слезы, - радость потрясает нас сразу, а горе становится привычкой, и описывать словами то, что все равно другой никогда не сможет понять, так же нелепо, как объяснять слепому, какие бывают цвета. Постараюсь поскорее рассказать вам не о чувствах моих, а о том, к чему они привели. Передо мной открылся совершенно новый для меня мир - мир надежды. Когда я гулял по саду, мне казалось, что в разверзшихся небесах я вижу свободу. Когда я слышал скрип отворявшихся дверей, мне становилось весело и я думал: "Пройдет еще немного времени, и вы распахнетесь передо мной навсегда". Отношение мое к окружающим переменилось: я стал с каждым приветлив. Однако при всем этом я не пренебрегал и теми мелкими предосторожностями, о которых мне писал брат. Но чем же все это было, слабодушием или силою духа? Среди тех мер, которые я принимал, чтобы скрыть нашу тайную связь, и которые не вызывали во мне никакого чувства протеста, единственное, что меня по-настоящему огорчало, - это необходимость сжигать письма милого моему сердцу великодушного юноши, который рисковал всем ради того, чтобы освободить меня. Меж тем я продолжал делать все необходимые приготовления с таким рвением, которое вам, никогда не жившему в монастыре, будет трудно понять.
