– А нельзя разве и мне пойти туда с тобой? – спросила Исидора, оглядывая могилы, с которыми ей предстояло разделить свое одиночество.
– Этого не допускают принесенные им обеты, – сказал Мельмот, – он не должен видеть женщин иначе как за исполнением треб.
Сказав это, он поспешил уйти, а Исидора, опустившаяся на одну из могил, чтобы передохнуть, завернулась в покрывало, как будто в складках его могла найти забытье. Однако очень скоро ей стало нечем дышать, и она откинула его. Но так как перед глазами у нее были одни только могильные плиты и кресты да та темная кладбищенская растительность, что пускает глубокие корни и чья неприветливая зелень пробивается среди камней, она снова накрылась им и, содрогаясь от страха, продолжала ждать там одна.
Неожиданно до нее донесся какой-то слабый звук, похожий на легкий трепет ветра. Она подняла голову, но оказалось, что никакого ветра уже нет и ночь безмятежно тиха. Однако тот же самый звук возобновился, как будто листва снова зашелестела, и, когда она повернулась в направлении, откуда он шел, ей показалось, что неподалеку от нее какая-то человеческая фигура медленно пробирается вдоль кладбищенской ограды. И хоть она, по-видимому, не приближалась к ней (а скорее медленно шла кругом где-то вдалеке), Исидора, думая, что это мог быть Мельмот, поднялась и стала ждать, что он подойдет к ней; однако в это время неизвестный повернулся к ней и, словно выжидая чего-то, казалось, простер к ней руку и раз или два помахал ею, – но то ли он от чего-то предостерегал, то ли просто делал ей знак уйти, определить было невозможно; потом он так же медленно прошел дальше и минуту спустя скрылся среди развалин. У нее даже не было времени подумать, что это за странное существо: Мельмот был уже рядом и снова принялся ее торопить. По его словам, там, у самых стен монастыря, была часовня, которая не так разрушена, как другие, где отправлялись церковные службы и куда священник обещал тотчас же прийти.
– Он уже опередил нас, – сказала Исидора, имея в виду замеченную ею фигуру, – по-моему, я его видела.
– Видела кого? – порывисто спросил Мельмот и стоял не шелохнувшись, ожидая, пока она ответит.
– Видела какую-то фигуру, – в страхе сказала Исидора, – мне показалось, что она прошла в сторону развалин.
– Ты ошиблась, – сказал Мельмот, а минуту спустя добавил: – Нам следовало бы прийти туда раньше его.
И он стал еще больше спешить, увлекая за собой Исидору. Но вдруг, внезапно замедлив шаг, он сдавленным и невнятным голосом спросил, не случалось ли ей когда-нибудь слышать музыку перед его появлением, не раздавались ли в это время в воздухе какие-то звуки.
– Никогда, – был ответ.
– Ты уверена?
– Да, совершенно уверена.
В эту минуту они поднимались по обломанным и неровным ступенькам, которые вели к часовне, они уже миновали темный, увитый плющом свод, вошли туда; Исидора даже и в темноте разглядела, что стены ее кое-где обвалились и что все имеет заброшенный вид.
– Он еще не пришел, – сказал Мельмот в волнении. – Подожди здесь одну минуту.
Исидора до такой степени ослабела от страха, что не только не могла противиться ему, но даже была не в силах что-либо сказать; да она и не пыталась его удержать; у нее было такое чувство, что это все равно не удастся. Оставшись одна, она стала осматривать внутренность часовни, в эту минуту слабый и расплывчатый свет лунного луча прорвался сквозь густые тучи и озарил все вокруг. Взгляд ее упал на узорчатое окно – оно было разбито; грязные, помутневшие осколки стекла были разбросаны кое-где между каменными столбами. Осколки эти, так же как и сами столбы, покрылись уже мхом и были увиты плющом. Ниже валялись остатки алтаря и распятия; казалось, что то и другое было сделано когда-то самой грубой неумелой рукой. Стоял там также и мраморный сосуд, очевидно предназначавшийся для хранения святой воды, который, однако, был пуст, а рядом – каменная скамья, на которую опустилась Исидора: от усталости она не чувствовала под собой ног, но ей не приходилось надеяться, что ей дадут отдохнуть. Раз или два она заглянула в окно, сквозь которое в помещение падали лунные лучи, и всем существом ощутила свою прежнюю жизнь, где подругами ее были стихии и небесные светила, сиявшие своей торжественной красотой, и где ей некогда казалось, что месяц – ее родной брат, а звезды – сестры. Она по-прежнему смотрела на окно, словно упиваясь светящимся небом и черпая из струившихся лучей некую высшую правду и силу, пока все та же фигура медленными шагами не прошла снова перед каменными столбами и ей вдруг не открылось ее лицо: она узнала своего старого слугу, ошибиться она не могла. Ей показалось, что он очень внимательно на нее смотрит; во взгляде его она прочла сострадание; потом фигура медленно удалилась, и Исидора услышала в воздухе слабый жалобный крик.
В эту минуту луна, лившая в часовню свой слабый свет, скрылась за тучей, и все погрузилось в такую глубокую тьму, что Исидора даже не заметила, как пришел Мельмот, пока он не взял ее за руку и не прошептал:
– Он пришел: он нас сейчас обвенчает.
