В этой характеристике легенда о Метьюрине дана не только в обобщенном и сформировавшемся виде, но представлена уже как некая очевидная реальность, не допускающая сомнений. Кроме того, она служит здесь наглядным примером теоретического положения о будто бы существующих различных типах соотношений между литературными произведениями и личностями их создателей: Бальзак еще не мог знать ничего о том, насколько, в сущности, далека была от действительности эта «творимая легенда» о Метьюрине как писателе и человеке. Источников же для этой искажающей его личность легенды накопилось уже к тому времени много: они рассеяны были по разным критическим статьям, литературным воспоминаниям, запискам путешественников по Ирландии и т. д., и в итоге создававшийся таким образом условный портрет писателя казался правдивым, становился устойчивым и неоспоримым.
Один из современников Метьюрина так описывал впечатление, какое он производил на людей, его знавших: «Прекрасный танцор и мрачный романист, кончиком пера записывающий исключительные выдумки своего воображения; умирающий с голоду и частый посетитель балов, светский человек, хорошо знакомый с жизнью кулис, надменный, страстный любитель кадрили, игорного стола и рыбной ловли. Мы встретили его однажды в октябре на берегу озера, вооруженного огромной удочкой и одетого как щеголь – лондонский и дублинский актер, в туфлях-лодочках и шелковых чулках»[190]. Даже Байрон засвидетельствовал в письме к Джону Меррею (1817), что Метьюрин показался ему чем-то вроде «самодовольного фата» («a bit of coxcomb»), а Вальтер Скотт находил Метьюрина «слишком веселым для священника», чрезмерно преданным светской суете, любви к музыке и танцам в компании молодых людей и девиц[191].
Только в настоящее время мы в состоянии решительно утверждать, что этот и подобные ему воображаемые портреты Метьюрина сбивались либо на шарж, либо на недружелюбную сатиру и имели мало общего с личностью писателя, которого стремились изображать. Иным представлялся он настоящим денди, мало интересующимся искусством и литературой; его называли человеком кокетливым, заботившимся об изысканности своей одежды, ее покрое и цвете, с педантическим и кропотливым вниманием относившимся прежде всего к своей внешности, – но в подобных отзывах чувствовались по большей части завистливые преувеличения. Этому молодому священнику в особенности не могли простить его неестественную и, казалось, неприличную для его сана любовь к танцам и дамскому обществу. «Он первым принимался за кадриль и последним оставлял танец», – добавляет один из очевидцев, говоря тут же, что «бальный зал был тем его храмом, где он черпал свое вдохновение и предавался высоким помыслам»[192]. Он будто бы особо гордился грацией и изяществом, с которыми танцевал; его легкий силуэт и меланхолический вид – естественный или притворный, который он придавал себе, – накладывали своеобразный отпечаток на его поведение в обществе. Приверженность его к дамскому обществу также вызывала злорадные, но явно ханжеские толки: писатель будто бы «становился недовольным и нервным, когда вокруг него были одни мужчины»[193]. Один из наблюдателей ирландского общества был, вероятно, не так далек от истины, когда любви Метьюрина к танцам нашел следующее объяснение: «Он танцевал так, как иные пьют, – чтобы забыться»[194].
