Для осуждения «Мельмота Скитальца» английскими журналами 20-х гг. был один повод, о котором не следует забывать. Уже реакционная группа английских писателей-романистов проявляла в то время повышенный интерес к религиозным вопросам и церковной обрядности. Как раз в это время значительная часть английского общества, поддержанная властями, хвастаясь своею набожностью, – большею частью с явным лицемерием, – жестоко ополчилась против писателей – религиозных вольнодумцев. Известно, например, каким репрессиям подвергся за свои атеистические убеждения поэт П. Б. Шелли или такие его предшественники в этом смысле, как Вильям Годвин или норичский литератор – «безбожник» Вильям Тейлор. Недаром в это время Англия имела в континентальной Европе устойчивый эпитет «благочестивой» страны. Хотя Метьюрин и не был атеистом, но к «вольнодумцам» он безусловно мог быть отнесен современниками – и как изобличитель католицизма, как критик англиканства, историк сектантских ересей и прежде всего как суровый обличитель социальных зол своего времени. Во всем этом и его личная судьба, и его творческая деятельность являли разительные аналогии с литературными репутациями других писателей-священников Англии – Джонатана Свифта с его антицерковными сатирами или столь же экстравагантного Лоренса Стерна с его «Тристрамом Шенди».
Таким образом, недоброжелательство к произведениям Метьюрина известной части современных ему журналистов вполне объяснимо. Тем важнее для нас попытки его реабилитации как писателя, делавшиеся еще в начале 30-х гг., и, кроме того, устойчивый и довольно длительный интерес, сохранившийся в Англии к «Мельмоту Скитальцу», за которым в конце концов закрепилось представление как о важнейшем и лучшем из созданных им романов.
«Мельмот вовсе не совершенно сумасшедший, как это провозглашали некоторые критики», – писал в начале 30-х гг. английский критик Аллан Каннингем, пытаясь спорить с теми, кто закрывал глаза на неоспоримые достоинства этого произведения: поэтичность, изобретательность творческого воображения Метьюрина[268].
Метьюрину отдали дань представители старшего поколения писателей, у которых литературному мастерству учился он сам. Так, по свидетельству современника, автор «Монаха» Метью Льюис «наслаждался мрачными страницами „Монторио“ Метьюрина»[269], а Вильям Годвин, которому Метьюрин обязан столь многим в том же «Мельмоте Скитальце», однажды сказал: «Если существует писатель нашего времени, к могиле которого я должен был бы совершить паломничество, то этот писатель – Метьюрин»[270].
Усердных читателей и подражателей «Мельмота Скитальца» в Англии и Америке было много: хронологический перечень их растянулся длинной чередой до конца XIX в. Среди них можно указать, например, на шотландского писателя, приятеля В. Скотта, Джеймса Хогга (James Hogg, 1770–1835) по прозванию Эттрикский Пастух. Он любил произведения Метьюрина и хорошо их знал; повесть Хогга «Исповедь оправданного грешника» («The Confession of a Justified Sinner», 1824) носит на себе явные следы внимательного чтения автором «Мельмота Скитальца»[271]. О сильном впечатлении от этого романа рассказывает также довольно популярная в Англии в 20–40-е гг. писательница Мери Рассел Митфорд (1787–1855) в своих «Воспоминаниях о литературной жизни» («Recollections of a Literary Life», 1854). В известной фантастической новелле Э. Бульвер-Литтона «Преследуемый и преследователи» («The Haunted and the Haunters», 1859) в свою очередь также налицо непосредственные заимствования из «Мельмота»: мы находим здесь таинственный миниатюрный портрет человека со странным, незабываемым выражением лица, мотив долголетнего существования – на целые века – и всеведения, полученных героем не по договору с дьяволом, а благодаря усилиям воли и научным исследованиям[272]. Даже такой трезвый скептик, как В. М. Теккерей, долго не забывал «Мельмота»: в своих воспоминаниях о Гёте («Гёте в свои старые годы») Теккерей рассказывает, что сверкающие очи великого немецкого поэта живо напомнили ему «взгляд героя одного романа под заглавием „Мельмот Скиталец“, устрашавшего нас, мальчишек, тридцать лет тому назад».
Еще позже, в 40-х гг., «Мельмотом Скитальцем» зачитывался поэт и художник, один из устроителей братства «прерафаэлитов», – Данте Габриэль Россетти (1828–1882). По воспоминаниям его младшего брата, Вильяма, «одно время, – это было в 1844 году, – величайшее восхищение Данте Габриэля вызывал леденящий кровь роман „Мельмот Скиталец“»[273].
