Положив перед Рождеством 2007 года на бумагу первые строки, я еще не догадывалась, что семя трагедии намного значительнее, чем я сама, она – начало всего, что произошло с тех пор, как я села и написала: «Я выросла в девяноста милях к северу и в половине десятилетия от Нью-Йорка». Как и в «Хладнокровном убийстве» Капоте, эта история началась как обыденность, повседневность, однако внезапно превратилась в нечто иное.
Вот как это было.
Я выросла в девяноста милях к северу и в половине десятилетия от Нью-Йорка, в большом бежевом доме, стоявшем на Мельничной дороге перед пересечением с Эрхарт-плейс. В трех милях к востоку от нашего семейного жилища Мельничная дорога достигает своего романтического предела и упирается в парковку, а дальше петляет по горам – знаменитому месту, как я слышала, среди скалолазов, но еще известному своими ледяными пещерами, которые я настойчиво рекомендую тем, кому обычные пещеры представляются слишком уютными и сухими.
Из фасадных окон нашего дома виден Свангамский хребет, царственно простирающийся вдоль горизонта, подобно огромной нижней челюсти с неровными зубами желтоватого оттенка – цвет коров породы британская белая.
Пока я жила на Мельничной дороге, отец повторял одну и ту же шутку. Если приезжал новый гость, он встречал его перед фасадом и, игриво похлопывая по плечу и кивая на уличный указатель с фамилией знаменитой воздухоплавательницы, говорил: «Вот видите, мы живем между скалой и сердцем земли». Приходилось, конечно, подправить фамилию Амелии Эрхарт[5], чтобы получилось его «сердце земли». И, строго говоря, Свангамский хребет – не скала, а замысловатый пирог из разнообразных прослоек, но отца это не смущало, и все прекрасно сходило.
Мать же твердила, что мы живем в тени Божьей красоты.
Думаю, я унаследовала чувство юмора от отца.
Росборн – городок небольшой и ничем не знаменит. Но наверное, вы слышали название, если такие же ценители цемента, как и я. Вероятно, название упоминалось на сырной и цементной вечеринке или в каком-нибудь цементном бутике на Пятой авеню.
Где еще вы могли слышать о Росборне? Дайте подумать…
Нет, нигде. Росборн знаменит своим исключительно превосходным, некогда известным цементом.
Можно заключить, что отсутствие романтических чувств к городу, где я родилась и выросла, связано с небольшим эпизодом, который произошел в среду в августе 1982 года в Свангамских горах. Четырнадцатилетний парень Мэтью Уивер привязал меня к дереву и тридцать семь раз выстрелил из пневматического ружья «Ред райдер», выбив последней пулькой глаз. В этом есть доля правды, поскольку после того, как я его потеряла, стала смотреть на Росборн по-другому. Именно это я хотела сказать – «потеряла», хотя слово не передает моего ужаса от того, что глаз был непоправимо поврежден маленьким стальным шариком, а потом хирургически изъят доктором Дэвидом П. Шхвабом (для интересующихся выражениями, точный медицинский термин этой процедуры – энуклеация, поэтому можно сказать, что мой глаз энукнули).
Позднее я стала случайной свидетельницей сцены (в моем случае – половины сцены), как доктор Шхваб рассказывал потрясенным партнерам по гольфу, как он проводил операцию, и для наглядности держал в одной руке мяч, а в другой – красный пластмассовый колышек.
Мой случай – для Росборна заметная новость.
В каком-то смысле я действительно потеряла глаз, потому что, когда через два дня после энуклеации спросила, где он, мне никто не сумел ответить.
В пятницу состоялся один разговор. Четверг я провела в слезах, встречах с полицейскими, опять в слезах и, наконец, после тарелки «желе-бобов» отключилась на шестнадцатичасовой психоделический сон (хотя, вспоминая тот день через двадцать пять лет, я начинаю сомневаться, что это были «желе-бобы»).
– Где же все-таки он? – поинтересовалась я у навестивших меня родителей.
Инициативу взяла на себя мать.
– Нигде, дорогая, – ответила она.
– Не может быть, – возразила я. – Где-то должен находиться. Не растворился же он в воздухе (скорее всего, действительно растворился после того, как его сожгли с другими больничными отходами).
– Ханна, не знаю. Ты такие вещи спрашиваешь.
– Пусть он будет у меня. Можно?
– Ты серьезно?
– Мама, это же мой глаз.
Немного помолчав, мать закрыла лицо руками и притворилась, будто плачет, – ее метод отвязаться от детей, в котором она преуспела.
– Я могу спросить у врача, Ханни-пчелка, – предложил отец.
Мать возмущенно отняла ладони от гладкого, без морщин лица.
– Мы этого не сделаем. Разве можно спрашивать у врачей подобное?
Мы не спросили. Отчего в моем мозгу возникла мысль, что мой глаз в какой-то момент действительно потерялся.
«Мне кажется, или в глазах Ханны появились сумасшедшинки?»
Это слова Кристи Лейн, и в них можно уловить легчайший душок враждебности ко мне.
Шел первый день после рождественских каникул в январе 1982 года, и мне оставалось еще семь месяцев блаженной бинокулярной жизни.
