Говорил о гремучих змеях, горных озерах и ледяных пещерах, о наших с Хитрюгой играх в Тарзана, Гудини и олений патруль. Не помню, что́ мы в те часы ощущали – мы только-только начинали жить, – но чем больше я рассказывал Ханне о себе, тем сильнее крепло мое чувство к ней.
По-моему, Ханна испытывала то же ко мне – кто знает, возможно, так оно и было, – но хотя мы находились вместе в пещере, были на расстоянии друг от друга на сотни миль. И не только потому, что стояли на разных ступенях общества, а просто оставались совершенно разными людьми.
Однако общаться с ней было легко. Ханне удалось создать впечатление, что ей со мной интересно, будто мои слова – та поддержка, которой требовала ее стремившаяся к спасению душа.
Когда июль пошел на убыль, и лето находилось почти в своей высшей точке, пещера превратилась для нас не только в убежище от недавних событий, но и от жестокой жары. Помню, как, прижимаясь спиной к прохладной стене, я рассказывал Ханне о свежем воздухе в горах, о том, как увидеть радугу на камне и, выкупавшись, сохнуть на солнце. И в то мгновение понял, что хочу поделиться с ней горами. Почему бы нам завтра утром туда не скатать?
Вероятно, Ханна сообразила, что это не единственный мотив, почему я хочу побыть с ней в Свангамах. Мне приходило в голову ее опять поцеловать, но я посчитал, что это неправильно. Пещера – место для разговоров.
– Хорошо, – произнесла она. – Только ты должен позвать Патрика.
– Зачем? – удивился я.
– Потому что он твой лучший друг.
– Может, мой лучший друг теперь ты.
– Он расстроится, если узнает, что ты был в вашем тайном месте без него.
– И что из того?
Ханна потупилась и ничего не ответила, и я уступил. Решил, что сумею устроить так, чтобы остаться с ней в горах наедине.
Через несколько часов позвонил Хитрюге, и вскоре все устроилось.
Они уехали ближе к вечеру. Лизи и Кэти до конца подъездной аллеи, рыча, бежали за машиной – р-р-р-р… Маккласки, несколько последних часов исполнявший роль Черной Бороды, им отвечал – р-р-р-р…
– У тебя нет бороды, а волосы белые!
– Р-р-р-р… толстый безбородый парень – это просто камуфляж. Я самый настоящий пират, девчонки, и за мою голову назначена награда!
Пока вокруг Ханны разыгрывались озорные забавы, она разговаривала в кухне с Джен и пила вино. А теперь, опустив стекло, махнула рукой девочкам на прощание и повернулась к детективу:
– Спасибо, что развлек их.
– Нет проблем, Ха. Девчонкам нравится искать сокровища, ну и ладно.
– Я думала, к четвертому часу они тебя доконают.
– Чепуха. Это ничто по сравнению с тремя сыновьями. Парней надо постоянно в чем-то обставлять.
– Что?
– Необходимость. Приходится познавать темное искусство завоевания первенства – не сомневайтесь: главный здесь я.
– Ты обжуливаешь детей в карты?
– Не без этого. Только так парни обретут нужные для жизни стальные яйца.
– Что обретут? Вот как наш воин воспитывает детсадовских малолеток.
– Именно. И обрати внимание – воспитывает этих четырехлеток железным кулаком.
Чтобы скрыть улыбку, Ханна отвернулась к окну. Растянувшиеся в белую линию на горизонте Свангамы напоминали опустившееся с неба облако, и теперь горы казались совсем не подходящей сценой для разыгрывания жутких кошмаров. Они миновали вход в парк с двумя мельничными жерновами, выехали на Мэйн-стрит, и Ханна вновь повернулась к Маккласки.
– Поскольку тебе больше не нужно изображать капитана Черную Бороду, расскажи, что у вас приключилось с Мэтью.
Детектив потер нос и нарочито медленно пожал плечами.
– Он предложил мне пирожки.
– Пирожки? – удивилась Ханна. – И что-нибудь еще?
– Естественно. Все очень непросто, Ха.
– Тебя заклинило? Выкладывай.
Маккласки повел себя так, словно с интересом читал вывески попадавшихся на пути магазинов. Наконец опять пожал плечами и объяснил:
– В доме живет старикан – вроде друг Мэтью. Получается так, что у него Альцгеймер, и Мэтью выполняет при нем роль круглосуточной сиделки.
Ханна вздохнула:
– Как зовут этого старикана?
– По-моему, Пит.
Чувствуя, как от воспоминаний ее бросает в жар, Ханна обхватила себя руками.
– Что с тобой? – забеспокоился Маккласки. – Тебе знаком этот Пит?
– Вероятно. Ладно, Майк, давай колись.
Детектив крепче вцепился в руль и несколько раз тяжело вздохнул.
– Только помни, Ха, я твоя команда. А если этот Мэтью сделает к тебе хотя бы один шаг, клянусь, я завалю его на месте.
– Я тебя слушаю.
Маккласки поправил зеркальца – на лобовом стекле, боковые, почесал ухо и произнес:
– Когда утром Мэтью перед тобой извинился, я подумал, что он искренен. Черт! Как мне не хочется это говорить. Ты злишься на меня?
Ханна вжалась в сиденье.
– Я на тебя не злюсь, Майк. Только дай мне минутку. Ладно?
Маккласки с трудом сглотнул и ехал, пока не уперся в вереницу ждущих очереди перед мостом автомобилей. Не разжимая рук, Ханна лихорадочно вспоминала: «Что же я на самом деле видела тогда в окно?»
