— Понимаю, — сказал он наконец, — понимаю, на что ты рассчитываешь. И это было бы возможно, если бы только Уэйкем пожелал когда-нибудь расстаться со своей собственностью. Но на это рассчитывать не приходится. Он определил туда молодого Джетсома; надо думать, у Уэйкема были свои причины купить мельницу.
— Этот Джетсом — сущий бездельник, — сказал Том. — Оп пристрастился к вину, и я слышал, что дела там идут из рук вон плохо. Об этом мне говорил Люк, наш старый мельник. И еще он говорил, что если все так пойдет и дальше, он ни за что не останется на мельнице. Вот я и подумал, что, быть может, теперь Уэйкем захочет расстаться с ней. По словам Люка, он весьма озабочен тем, что там творится.
— Что ж, Том, подумаем. Надо будет навести справки и обсудить все с мистером Гестом. Но, видишь ли, это нечто совсем новое, а мы предполагали, что ты и впредь будешь заниматься своим делом.
— Но когда на мельнице все войдет в свою колею, я без труда справлюсь и с тем и с другим. Чем больше работы, тем лучше. Ведь ничего другого у меня в жизни нет.
Горький смысл этих слов, произнесенных устами двадцатитрехлетнего молодого человека, поразил даже не чуткий ко всему, кроме дел, слух мистера Дина.
— Полно тебе, Том, погоди — будет в твоей жизни и другое, когда ты женишься; а это не за горами, если ты и дальше будешь продвигаться так, как сейчас. Что же касается мельницы, то не будем стричь шерсть неродившейся овцы. Но обещаю тебе, я над этим поразмыслю, и, когда ты вернешься, мы все обсудим. А сейчас меня ждет обед. Завтра утром приходи к нам — вместе позавтракаем, и ты простишься перед отъездом с матерью и сестрой.
Вам, без сомнения, уже понятно, что Мэгги вступила в тот период своей жизни, который, по мнению людей, умудренных житейским опытом, открывает перед молодой женщиной ряд блестящих возможностей. Внезапно вовлеченная в водоворот светской жизни Сент-Огга, Мэгги, с ее необыкновенной внешностью, обладавшей к тому же для большинства лиц этого круга всей прелестью новизны, и с более чем скромными туалетами, о которых вы уже получили некоторое представление, слушая оживленные прения Люси и тетушки Пуллет, находилась теперь на решающем повороте своего жизненного пути. На первом же вечере у Люси юный Торри, не щадя сил, напрягал мускулы своего лица, чтобы „темноглазая девушка там в уголке“ могла лицезреть его во всем блеске и великолепии, приданном ему моноклем, а некоторые молодые леди отправились домой с твердым намерением носить отныне только открытые платья с черными кружевами и укладывать волосы короной: „Она, право же, премило выглядит, эта кузина мисс Дин“.
Итак, бедной Мэгги, душа которой была отягощена воспоминаниями о былых горестях и предчувствием будущих невзгод, предстояло стать предметом некоторой зависти, а также постоянной темой разговоров элегантных джентльменов, посещающих недавно открывшуюся бильярдную, и прелестных подруг, которые не имеют друг от друга тайн по части туалетов. Правда, сестры Гест, милостиво поддерживавшие отношения с обществом Сент-Огга и слывшие законодательницами высшего тона, отнеслись к манерам Мэгги несколько неодобрительно. Она не склонна была всегда соглашаться с суждениями, принятыми в хорошем обществе, объясняя это тем, что ей трудно решить, насколько они справедливы, — а это нарушало плавное течение разговора и расценивалось как своего рода gaucherie.[93] Но, как известно, дамы порой чувствуют особое расположение к своим новым приятельницам — что, разумеется, можно полностью отнести за счет доброжелательности, — если обнаруживают в них некоторые недостатки. К тому же Мэгги до такой степени были не свойственны милые ужимки и уловки кокетства, которые, согласно традиционному мнению, заставляют мужчин терять голову, что сестры Гест, по доброте душевной, даже готовы были жалеть ее за неспособность привлечь внимание к своей красоте. Не так уж много преимуществ у нее, у бедняжки! И все же они не могли не признать, что в ней нет ни капли жеманства: резкость и порывистость ее манер — не что иное, как результат затворничества и стесненных обстоятельств. Чудо еще, что в ней нет вульгарности, чего нельзя сказать о других родственниках бедняжки Люси, при одном упоминании о которых сестер Гест всегда слегка коробило. Не слишком-то приятно породниться с такими людьми, как Глегги и Пуллеты; однако если Стивен вбил себе что-нибудь в голову, противоречить ему бесполезно; и разумеется, ни у кого не нашлось бы возражений против самой Люси — она не могла не нравиться. Люси, конечно, ожидает, что они проявят благосклонность к ее горячо любимой кузине, и Стивен поднял бы шум, если бы в них недостало любезности. При подобных обстоятельствах нельзя было пожаловаться на отсутствие приглашений в Парк-Хауз, как, впрочем, и в другие дома; мисс Дин была слишком популярным и достойным членом сентоггского общества, чтобы позволить себе пренебречь малейшим знаком внимания по отношению к ней.