– Я так поражена, Филип… я никогда об этом не думала. – И усилие, которого ей стоили эти слова, вызвало на ее глаза слезы.
– И теперь вы станете ненавидеть меня, Мэгги? – воскликнул Филип. – Станете считать меня самонадеянным болваном?
– О Филип, – сказала Мэгги, – зачем вы так говорите?.. Будто вы не знаете, как я благодарна даже за крупицу любви? Просто… мне никогда не приходило в голову, что вы полюбите меня. Возможность того, что кто-нибудь меня полюбит, казалась мне такой далекой – как сон, как одна из тех сказок, что придумываешь для себя сам.
– Значит, вам не противна мысль, что я вас люблю, Мэгги? – сказал Филип, возносясь на крыльях внезапной надежды. Он сел рядом и взял ее за руку. – А вы – вы меня любите?
Мэгги побледнела: не так легко оказалось ответить на этот прямой вопрос. Но она не опустила взора под взглядом Филипа, глаза которого, прекрасные, полные слез, молили ее о любви. И ответила – нерешительно, но с прелестной простотой и девической нежностью:
– Я не думаю, чтобы я могла кого-нибудь любить больше, чем вас; мне все в вас нравится. – Она остановилась, затем добавила: – Но будет лучше для нас не говорить больше об этом… правда, Филип, милый? Вы ведь знаете, мы бы не могли быть даже друзьями, если бы о нашей дружбе узнали. Я всегда чувствовала, что не права, уступая вам и соглашаясь на наши встречи… хотя они многим дороги мне; а сейчас меня опять с новой силой охватывает страх, что это доведет нас до беды.
– Но ведь пока ничего дурного не произошло, Мэгги; а если бы вы поддались этому страху, вы бы только провели еще один унылый год, усыпляющий и ум и чувства, вместо того чтобы снова обрести себя.
Мэгги покачала головой:
– Это было очень приятно, я знаю – все наши беседы, и книги, и предвкушение прогулки, когда я смогу поделиться с вами всем тем, что пришло мне в голову со времени нашей последней встречи. Но это унесло прочь мое спокойствие, это заставило меня много думать; у меня снова появились мятежные порывы; я устаю от своего дома… А потом меня ранит в самое сердце мысль, что я могла устать от отца и матери. Я думаю – то, что вы называете усыплением ума и чувств, лучше для меня, во всяком случае, потому что тогда уснули бы мои эгоистические желания.
Филип снова был на ногах и нетерпеливо ходил взад и вперед.
– Нет, Мэгги, у вас неправильное представление о том, что такое победа над собой: я уже не раз вам это говорил. То, что вы называете победой над собой, – сознательное стремление ничего не видеть, ничего не слышать, кроме ограниченного круга вещей, – такой натуре, как ваша, лишь почва для мономании.
Все это он проговорил почти с раздражением, но вот он снова сел с ней рядом и взял ее за руку:
– Не думайте сейчас о прошлом, Мэгги; думайте только о нашей любви. Если вы можете прильнуть ко мне всем сердцем, все препятствия со временем будут преодолены, нам нужно только ждать. Я готов жить надеждой. Посмотрите на меня, Мэгги, скажите мне снова, что вы можете меня полюбить. Не отводите глаз, не надо смотреть на это раздвоенное дерево – это дурная примета.
Она обратила на него большие черные глаза и печально улыбнулась.
– Ну же, Мэгги, скажите мне хоть одно доброе слово; вы были милосерднее ко мне в Лортоне. Вы спросили тогда: не хочу ли я, чтобы вы меня поцеловали, – помните? – и обещали поцеловать, когда мы встретимся снова. Но вы не сдержали своего обещания.
Воспоминание о детских годах принесло Мэгги сладостное облегчение, и настоящее представилось ей менее странным. Мэгги поцеловала Филипа почти так же просто и спокойно, как тогда, когда ей было всего двенадцать лет. Глаза юноши вспыхнули от радости, но в словах его, когда он заговорил, не было удовлетворения.
– Вы не кажетесь счастливой, Мэгги; вы просто из жалости заставляете себя говорить, что любите меня.
– Нет, Филип, – сказала Мэгги, покачивая головой, как она это делала в детстве. – Я сказала вам правду. Все это ново для меня и странно, но я не думаю, что могла бы любить кого-нибудь больше, чем вас. Мне бы хотелось всегда быть с вами вместе… делать вас счастливым. Мне всегда хорошо, когда я с вами. Только на одно я не пойду ради вас – я не совершу ничего, что может причинить боль отцу. Никогда не просите меня об этом.
– О да, Мэгги, я ни о чем не буду просить… Я все вытерплю… Я готов ждать целый год одного только поцелуя, если вы полюбите меня всем сердцем.
– Ну, – улыбаясь, сказала Мэгги, – я не заставлю вас ждать так долго. – Но затем, снова став серьезной, добавила, поднимаясь с места: – Но что сказал бы ваш отец, Филип? О, мы никогда не сможем быть больше чем друзьями – братом и сестрой в душе, как было весь этот год. Не будем думать ни о чем ином.
– Нет, Мэгги, я не могу отказаться от вас… если только вы меня не обманываете… если ваши чувства ко мне – нечто большее, чем привязанность сестры. Скажите мне правду.
