«Мне всегда везло находить центы и пятаки, иногда четвертаки и один раз — десять долларов, обронённые на тротуар. В последние несколько лет я задавался вопросом: что, если какой-нибудь парень мог бы получить всё это? Сколько денег он насобирал бы за день? За неделю? За год? Это должна быть солидная часть мелочи, незаметно звенящей по тротуарам Америки. Поскольку эта идея никак не уходила прочь, в конце концов я её записал».— Парк Годвин
Гонвилль Лемминг, вопреки своему имени, ни из-за кого не кинулся бы со скалы, даже ради своего друга детства, Гибберта Снодграсса. Ради Снодди Лемминг с тротуара бы не сошёл, из страха упустить обронённую монетку. Они оба были маниакальными коллекционерами, хотя их вкусы различались с самого начала. Снодграсс неудачно начал в десять лет со спичечными этикетками и набрал впечатляющую коллекцию, прежде чем его энтузиазм иссяк. В тринадцать он уразумел, что на этом поле перспектив нет — но его участь решилась, когда, тащась по улице вместе с Леммингом по дороге на субботний дневной сеанс „Я гуляла с зомби“[1], Снодграсс схватил с тротуара свежевыброшенную, ещё благоухающую обёртку от жвачки “Wrigley's spearmint“. В то же самое время Лемминг углядел тусклый и потёртый десятицентовик, едва отличимый от бетона, на котором лежал.
За несколько лет каждый из них стал мастером-следопытом в своей специфической области. Снодграсс, наследник людей обеспеченных, мало думал о деньгах, но мог различить обёртку от жвачки за тридцать шагов: новые ли, старые ли, затоптанные, грязные или размокшие от дождя, они прибавлялись к его растущей орде.
— «Нашёл цент — заработал цент», — утверждал Лемминг, более бедный, но не менее остроглазый. Ни одна нечаянно обронённая монетка или банкнота не избегала радарного охвата его неустанных поисков. В его кармане постоянно звенели медь и серебро, хотя он никогда ничего из этого не тратил без тяжёлых принципиальных терзаний. Он развивал хищное зрение, весь город был его полем охоты, где он мог обнаружить цент — тёмный стальной цент 1943 года, заметьте, сам по себе редкий — на новом тротуаре того же самого оттенка за пятнадцать ярдов.
Со временем и зрелостью, Снодграсс и Лемминг прошли от практики до высшей теории. Леммингу никогда не удавалось убедить Снодграсса, что обёртки от жвачки не ценились даже в тайном мире коллекционирования. Пресыщенный, безудержный, Снодграсс искал новые высоты. „Spearmint“, „Juicy Fruit“, „Beeman's“, „PlenTipak“, „Carefree“ и „Cinnaburst“[2] он рассматривал, лишь как прелюдию к окончательному триумфу. Он прослышал о таком же энтузиасте обёрток, живущем за тысячу миль и через год переписки договорился о покупке коллекции, предложив изрядную сумму, поскольку там был один из редких Граалей этой узкой области: обёртка „War Card“ 1938 года, практически недоступная ни в каком состоянии. Предложения Снодграсса прошли путь от смехотворных до фантастических, но владелец непоколебимо отказывался продавать. Когда же Снодграсс наконец заполучил это сокровище и перешёл к планированию кульминации своей карьеры, на замшелых встречах его сотоварищей мрачно зашептались.
Подумайте о произведениях искусства, настолько редких, что они существуют лишь в слухах, как материал для легенды. Подлинный бочонок, в котором когда-то хранили смирну, принесённую в дар младенцу Иисусу восточным царём, горсть могильной земли Влада Цепеша, кусочек Истинного Креста — они стоят в одном ряду. Для Снодграсса такими были поиски обёртки от шариков жвачки „Fleer Flickers“, приблизительно 1940 года, с полоской комиксов, напечатанной на внутренней стороне каждой. Ему, конечно, завидовали… но коллеги сплетничали об его методах и том, насколько далеко Снодграсс был готов зайти, невзирая на цену.
В сорок лет, одержимый, пренебрегая унаследованным бизнесом, пока он не прогорел, Снодграсс был вынужден выставить свои сокровища на продажу только, чтобы прожить. Бесполезно и слишком поздно. Лишь горстка коллекционеров специализировалась на обёртках от жвачки и ни один не мог дать за его легендарные трофеи и части их стоимости. Он умер сломленным человеком, так и не утратив трогательную веру во „Fleer Flickers“, прижимая к груди самую редкую из них, когда скончался.
Лемминг, как человек более суровой закалки, никогда не давал взаймы и цента, чтобы не вернуть два. В благодушном настроении он мог дать официантке девять процентов чаевых, но такое великодушие быстро увяло и сгинуло, когда его любовь к поиску денег в конце концов возвысилась до Абсолюта, при поисках влажной двадцатидолларовой банкноты в мужской уборной YMCA[3], самой омерзительной на этаже. В отличие от покойного Снодграсса, для Лемминга это было не кульминацией, но новым броском в обширные перспективы блистающей гениальности. Он трепетал от своих видений. В любой день на любой улице он мог найти монетку. Помножим это на кварталы, города, всю страну: состояние, ежедневно незаметно выпадающее на тротуары повсюду. Сегодня Америка, завтра весь мир…
Если бы он мог как-то всё это подчищать каждый день. Невозможно, разумеется, но допустим…
Амбиции Гонвилля Лемминга не померкли, но лишь выросли. Бескрайняя нетронутая сеть улиц, городов и штатов, где лежат потерянные монеты, словно звёзды, разбросанные в бетонном космосе, мерцала в воображении, распаляя его ночные сновидения.
Допустим…
