Вздохи и усмешка, конечно, причинили ему боль. Под перепачканной, мокрой одеждой Бузи чернели его ребра и живот. Ноги болели от тягот прогулки босиком домой из сада Попрошаек. От неожиданного ливня он промок до нитки. Царапины на его лице напряглись, они натягивались и жгли кожу, когда он открывал рот. Он пока еще не стал боевым петухом. И певчей птицей тоже не стал. Как бы он ни старался, он никому не мог обещать выступления, которым можно гордиться, или хотя бы приличествующего внешнего вида. Он собирается вернуть медаль «За достоинство». Нет, ему было ясно, что он не должен появляться на сегодняшнем концерте и не появится (точно так же он не мог бы вынести второго прокола и инъекции сыворотки против бешенства; два этих решения, казалось, были связаны каким-то образом, вот только он пока не мог понять каким). Как он сможет петь? Как сможет играть? Как он сможет произнести благородную и героическую речь об ужасах, которые видел сегодня, всем этим важным шишкам и влиятельным персонам в шатре и толпам снаружи, когда он едва может стоять, не опираясь на дверной косяк, когда он вообще не выносит публичных выступлений?
Это признание было постыдным, трусливым, но после избиения, которому он подвергся, – в особенности после того последнего прощального пинка – он стал чувствовать, что эти люди в саду, какими бы несчастными они ни были, не вполне достойны его поддержки. Не сейчас. А может, и никогда. Ему ни к чему говорить или петь в их пользу. Он толкнул тяжелую дверь виллы и закрылся от внешнего мира, от погоды, от вечера, от недели, которая приближалась к концу. Он чувствовал себя съежившимся, словно отсек от себя половину. Теперь он в полном смысле этого слова был один. Мистер Ал остался снаружи, на улице и только в виде записей, грампластинок, и не вживую.
Бузи уселся на свой широкий рояльный табурет, двойной табурет, который когда-то он делил с матерью, разучивая аккорды, потом со своими учителями музыки и наставниками, а потом – с женой. Она садилась на табурет слева от него, когда он репетировал или сочинял, и прижималась своим плечом к его плечу. Она никогда не прикасалась к клавишам, разве что для того, чтобы стереть с них пыль, но пела, если были слова. И теперь Бузи в темноте, ища совета Алисии, положил руки на урну, в которой покоился ее прах. «Тебе нужно позвонить», – сказала она ему, говоря в его ладонь. Он кивнул во тьме. Да, конечно, он должен позвонить, принести извинения, объяснить свои трудности, выразить сожаления. Это было ужасно, да? Человек двести, наверное, купили билеты на места в шатре, надеясь услышать его пение, все они важные люди, а некоторые, возможно, его давние поклонники. Он немедленно должен позвонить организаторам концерта, чтобы они успели разослать оповещения об отмене наиболее почетным гостям. Некоторые из них будут благодарны, что их известили заранее и они имеют возможность сделать приготовления к чему-то другому в этот субботний вечер. Может быть, ему следует написать заявление, чтобы его зачитали или опубликовали позднее в «Хрониках»: «Прославленный отец песни нашего города был слишком болен…»
Но что он может сказать им сейчас? Что его побили и ограбили нищие точно так, как предупреждал его племянник в «Личностях»? Или что он опасается, не заразился ли он бешенством? В конечном счете у него были симптомы, и они только ухудшаются. Он за неделю постарел на десяток лет. У него тело горит. Они его поймут. Должны понять. Или лучше оставить эти подробности при себе, а сказать, что он был слишком расстроен тем, что этот клоун Субрике написал в своей статье? Выставил его дураком. Как он теперь может выступать перед публикой, которая прочла этот выпуск журнала? Слово «неандерталец» будет у всех на языке. Или лучше ему сказать, что повреждения на его верхней губе, запястье и руке не позволяют ему толком ни играть, ни петь (что отчасти правда)? Они наверняка прочли известие о происшествии с ним в «Хрониках» и видели его фотографию, даже если еще не купили «Личности», а потому должны знать, что он получил повреждения. Или ему возложить вину на Джозефа? И Терину? Они – а также городские богачи, предприниматели и агенты по торговле недвижимостью среди публики – уничтожают его своими грандиозными и эгоистичными планами. Он не хочет петь для них. Для него это вопрос принципа не выступить на концерте. Его отсутствие на сцене следует истолковать, сказал бы он, протестом против «Рощи».
