— Я тебе скажу, что нам надо с тобой делать… У тебя сотни непроданных картин… Не противоречь мне! Я знаю, сотни… Сотни хороших, подчеркиваю, ты знаешь, как я люблю подчеркивать, хороших картин. Готовая выставка! Но ты их никогда нигде не пристроишь. И не продашь. Не перебивай, я знаю, что говорю… Я знаю также, что у тебя нет денег. Скоро ты будешь нищим! Что скрывать, ты талантлив! Но в этом мире это мало что значит… Да что говорить! Ты сам все прекрасно понимаешь… Я тебе скажу сейчас одну очень важную вещь. Ты нацелился не на тех… Я тебе уже говорил в такси… Тебе не Бову надо сглазить. И не меня. А совсем другого человека. Кстати, Алекс уже нахлебался успеха, пора и честь знать. А лавровый венок у него никто отнимать не собирается. Сережа, ты талантливей всех нас. У тебя, если ты поможешь мне, появляется шанс. Мое имя известно. Твое — нуждается в раскрутке. Если мы с тобой объединимся, то сможем организовать совместную выставку в Манеже. И тогда все завертится, конечно, при условии, если всему этому мы поможем вертеться… А я знаю, как это делается… газеты, телевидение, интервью, в общем, вся эта рекламная бодяга… У меня есть проект: необходимо возобновить связи с владельцами крупных галерей на Западе… Но уж теперь я не повторю прежних ошибок! Я не выпущу наше предприятие из своих рук! И еще, деньги, деньги, деньги! Нужны деньги! Много денег! И я знаю, где их взять!
— Я могу объединиться с кем-нибудь другим. С Алексом, например…
— С этим чистоплюем?! Не смеши меня! Ты думаешь, он согласится уступить тебе кусочек пьедестала?
Я и сам понимал, что Алекс на подобные компромиссы не пойдет. Не такой он человек. Но я-то, я!.. Господи, до чего я докатился?! Уже одно то, что я выслушиваю Шварца…
— А потом, — продолжал методично втолковывать мне Шварц, — потом, завоевав пространство, можно излишками поделиться с конкурентами. С тем же Алексом. Ему же лучше! Пусть знает нашу незлопамятность… И пусть он спокойно рисует своих бледнорожих прошмандовок, выдавая их за британских аристократок, а грязную работу оставит другим. Ты же поделишься своим успехом с Алексом, когда мы с тобой окажемся на Олимпе, не так ли? Кстати, он с тобой не поделился… Разве он предлагал тебе помощь? Разве он хоть что-нибудь сделал, чтобы как-то тебя продвинуть? Он сейчас наверху и, кажется, мог бы порадеть родному человечку. Да, — лицемерно вздохнул он, — не всем удается выдержать испытание славой…
"Неправда!" — хотел я крикнуть. Алекс помог мне. Он дал мне денег… Много денег. Обедом угостил… И с Бовой говорил, просил за меня…
"Да, — устало подумал я, вешая трубку, — я и сейчас живу на эти деньги, на это подаяние…"
В моих ушах еще звучали последние слова Шварца. "Сглазь его легонько. Не на смерть… Я же не говорю, что его надо убивать…"
…Я валялся в постели, испытывая бездну противоречивых желаний… Мне страстно хотелось пива, причем в неограниченном количестве. Чтобы оно пенилось, журчало и клокотало, как камчатский гейзер.
Мне также хотелось женщину, желательно красивую и молодую, покладистую, такую, чтобы уже сейчас раздетая лежала рядом, хотя сошла бы и не молодая, и не красивая, но обязательно — покладистая. И раздетая. И чтобы она все сделала сама…
Помимо этого, я хотел очутиться где-нибудь в глуши, где меня никто не знает, а было бы еще лучше, чтобы вообще — без людей.
Я хотел превратиться в серебристую рыбу, чтобы, медленно шевеля плавниками, вольно плавать в лагуне, залитой голубовато-золотым светом…
Хорошо бы также вдруг стать лесным зверем. Лежать под разлапистой старой елью на теплой, влажной земле, покрытой ковром из мха, и ловить медвежьим своим носом грибные запахи…
Возникло желание взглянуть на картину. На мою главную картину. Интересно, по-прежнему спешат там люди под дождем? Как тогда, когда я стоял перед ней на коленях? Когда слезы жгли мне глаза?
И, как обычно, наведались приятные мысли о смерти. Но они быстро умчались, подгоняемые прозаическим чувством голода. Желание что-нибудь как можно быстрее съесть было настолько сильным, что я понял, если сейчас же не утолю голод, то могу умереть и без приятных мыслей о смерти…
Я уже совсем решился встать, когда услышал глубокий, искусственный, чувственно-нежный, вздох. Женщина…
Не раз и не два доводилось мне просыпаться и задаваться вопросом, а кто это приладился без разрешения валяться рядом со мной в постели. Каждый раз я страшно удивлялся, если это оказывалась хорошенькая девушка половозрелого возраста.
А это, повторяю, бывало не раз, все более и более укрепляя меня в мысли, что даже в пьяном виде во мне не ослабевает существующая, вероятно на подсознательном уровне, неодолимая тяга к прекрасному.
Сейчас в моей памяти зияла преогромная дыра.
На скорую руку я занялся вычислениями, подсчетами, гипотезами и иными логико-математическими построениями.
Ничего не приходило в голову. Ничего разумного. В голову лезла всякая чепуховина. Вроде вчерашней двухметровой милиционерши или престарелой соседки тети Шуры.
