Присаживаюсь к огромному овальному столу. Лиза, шаркая разбитыми кроссовками, приносит затуманенную чьим-то дыханием рюмку. На столе чашки с остатками кофе, конфетные обертки, пепельницы, забитые окурками.
В центре стола, как обелиск скорбному абстиненту, возвышается одинокая высокая бутылка с жидкостью, цветом напоминающей болотную воду. Вспоминаю Алекса и ту незабываемую ночь, когда я поил его водой из-под крана…
Опять украдкой поглядываю на сереньких человечков. Знаю я эти компании. Впервые они появились еще в начале девяностых. Откуда они взялись? Как, почему, для чего?
Как объяснить возникновение этих унылых молодых людей, образ жизни которых бередил школьные воспоминания о бессмертном романе Ивана Гончарова?
Возможно, они возникли как противовес огромным компаниям прежних лет, когда каждая рядовая попойка превращалось в грандиозное празднество, сопоставимое со свадьбой или поминками.
Когда каждого гостя принимали с таким восторгом, словно не виделись с ним сто лет и встречали, как какого-нибудь фронтовика, наконец-то вернувшегося с войны… А водка и вино лились нескончаемыми водопадами, и молодые женщины и мужчины, несмотря на тусклые времена коммунистического быта, жили полной жизнью, беря от нее даже больше, чем она могла дать.
Где исполины застолий прошлого? Где эти обаятельные весельчаки, нагловатые острословы, отчаянные шкодники и вруны, бывшие к тому же еще бескорыстными, преданными друзьями?
А где наши святые женщины, которые делили ложе по очереди с каждым из нас? Где эти эпические богатырши, умевшие не напиваться и сохранять силы до рассвета, когда им приходилось на своих плечах оттаскивать домой временно вышедшего из строя любовника или мужа? Где вы? Нет вас…
(Ох уж эта мне тоска по минувшему! Нет ничего более бессмысленного, чем стенания по прежним временам: Ах, раньше все было лучше, выше, крепче, стройнее, моложе, спелее, шире, чище, сильнее, ветвистее, цветастее, грудастее, задастее и игристее!)
Но иногда так и тянет погрустить по утраченной молодости!
Присев, я достаю из недр портфеля две бутылки водки и развязно ставлю их на стол. Не глядя на присутствующих, наливаю себе рюмку. Выпиваю.
Наливаю вторую. Опять выпиваю. Налив третью, я поднимаю глаза и смотрю на Лизу. Та, помешкав мгновение, срывается с места и летит, на ходу теряя кроссовки, в другую комнату.
Еще через мгновение, сияя, возвращается, держа в руках тарелку с сыром. Точь-в-точь таким же, как тот печальный сыр, уже описанный мною в начале нашего с Вами, дорогой Читатель, знакомства. Вид ломтика сыра с недоуменно приподнятыми плечами вызывает у всех обильное слюноотделение и лифтообразное гуляние кадыков.
Оголодали, видно, соколики! Ясное дело, на кофе, сигаретах да болотной водице далеко не уедешь.
Лиза ставит тарелку передо мной, обходит стол, садится напротив и, подпирая руками пухлые, почти детские, щеки, уставляет на меня свои зеленые, как у Дины, глаза.
— Сердце, подайся влево — не то оболью! — произношу я присловье и опрокидываю в глотку третью рюмку.
Краем глаза ловлю на себе косые аристократические улыбки.
— Додик, — взволнованно произносит, растягивая гласные, тщедушная крючконосая девица, обращаясь к юноше, который, как мне показалось, давно спал в кресле, ловко привалившись скулой к корешку фолианта, стоящего вертикально у него на коленях, — Додик, дорогой, налить тебе кофе?
Задавшая вопрос носатая девица, отдаленно напоминающая крылатое легендарное чудовище, замирает в ожидании ответа. Юноша недовольно морщится, с недоуменным видом поворачивается на голос, достаточно долго всматривается в носатое лицо, потом, узнав, явственно вздрагивает и отрицательно мотает головой.
Остальные вздыхают. Потом все девушки одновременно закуривают. В комната повисает синий туман.
— Да, — говорю я серьезно, — весело у вас тут.
— Пожалуй, я выпью, — говорит юноша и, кряхтя, тянется к бутылке.
— Додик, не забывай, у тебя слабое сердце! — тут же реагирует носатая. — Выпей лучше чаю.
Юноша облизывается и убирает руку от бутылки. В его глазах затаился усталый протест.
— Я, как бы, хотел… — оправдывается он.
Девица жестом останавливает его. Опять повисает молчание.
Наливаю четвертую…
Прихожу к выводу, что пора расшевелить этих лунатиков. И начинаю с идиотской истории о приятеле, который умел зубами ловить пистолетную пулю. И который погиб, когда в него выстрелили из автомата. Очередью… Эта история, обкатанная в самых разных компаниях и многими ценителями настоящего юмора по заслугам признанная эталонной, встречается недоуменным молчанием.
Несколько озадаченный, я уже не так уверенно приступаю к анекдотической истории, якобы приключившейся в общественном туалете с академиками Миллионщиковым, Ландау и Капицей… Эта история всегда действовала безотказно и сопровождалась гомерическим смехом слушателей…
Но команда индифферентных сидней, недоуменно переглядываясь, безмолвствует. Да и вряд ли они знают, о ком это я веду речь. Какие-то академики…
Наливаю пятую…
— Вчера я видела… — бросив на меня нервный взгляд, вступает в беседу еще одна девушка.
