— Идиот! Убивать надо таких проповедников! — орал горбун. — Самое страшное, что этот ваш приятель уже приобрел известность, и к нему прислушиваются. И его голос звучит убедительно! Хорошо еще, что главные каналы в моих руках, и ему туда нет хода. И зачем он вообще полез в эту кашу?! Пристраивал бы лучше шлюх в театрализованные шоу и получал свои честные денежки! Так нет же! Ему нужна аудитория! Писатель хренов! Расстреливать надо таких писателей. Как это упустил его взлет? И куда прикажете мне теперь девать моих писательниц? Ведь и Марья Концова, и Алина Машкова, и Марина Александрова хотят есть. У них дети малые… Все ручонки тянут и говорят: "мама, купи компьютер…" Если бы вы только знали, сколько потрачено усилий, какие задействованы сложнейшие технологии, чтобы опустить уровень общества до нынешнего состояния!.. Какие силы были привлечены, какие специалисты… В моей команде были даже шаман, Чумак, Глоба и Кашпировский!
Горбун продолжал бесноваться.
— О, я знаю, кто управляет этим вашим сраным Королем! Всякие Рабиновичи, Штетельманы и Кацеленбогены! Жалкий писака? Жидовский выкормыш!
— Возможно, все проще. Народ просыпается от дурного сна… Просто Король угадал то, что давно зрело внутри каждого из нас. Нам надоело жевать сухари. Народ захотел деликатесов… севрюжинки. И не надо везде искать еврея. Это не умно… Искали уже. Хватит.
Повисло молчание. Горбун с интересом уставился на меня. Потом сказал:
— Может, вы и правы… Возможно, придется отправить моих писательниц на пенсию. Тем более что они ее заслужили. Хотя жаль. Какой, однако, поразительной работоспособностью они отличались! Как-то Маша Концова рассказывала мне, что у нее вдруг распухла и посинела рука. Правая. Рабочая! Она к врачу. Тот ее расспрашивать. Оказывается, накануне Машка работала с утра до ночи. А пишет она по старинке: рукой. И написала в один присест, остановиться не могла! — 97 страниц. Вот рука у дуры и распухла… Да, — задумчиво протянул горбун, — за ней никакой Дюма не угнался бы… Хотя, пишет она такую чушь! Но ведь читают! А сколько она денег мне принесла! И себе!.. К сожалению, эти идиотки — и Машка, и Алина, и Маринка — мало образованы. Они и слыхом не слыхивали о Джойсе или Миллере. Если им назвать эти имена, они примут их за собачьи клички. Читаешь их романчики, и, кажется, будто они позавчера прошли алфавит, вчера научились читать, а сегодня взялись за ручку. Будто до них и не было вообще никакой литературы… Но ведь читают!
Понемногу горбун успокоился. Он подошел к тумбочке на витых ножках, взял в руки колокольчик и жестом мажордома, сзывающего гостей на обед, потряс его у себя над головой. Раздался мелодичный звон.
Переваливающейся походкой в столовую вошла толстая неопрятная старуха. Горбун строго посмотрел на нее и коротким кивком указал на пол. Старуха, с протяжным стоном опустившись на колени, принялась руками подбирать осколки. Когда она встала, горбун сказал:
— Ну, ведьма, бегом на кухню! И передай там, чтобы начинали жарить колбасу. Мой гость давно не едал это блюдо.
И горбун захохотал. Он топал ногами, подпрыгивал, хватался обеими руками за огромный трясущийся живот, видно, опасаясь, как бы тот от смеха не оторвался. Я внимательно следил за его действиями. Отсмеявшись, он подошел к рубильнику, который был скрыт портьерой, и повернул свое лицо ко мне:
— Вас не затруднит ремнями прикрепиться к креслу? — любезно осведомился он. — Или на помощь призвать моих помощничков с топориками и ледорубами? Не надо? Хорошо, тогда закрепитесь покрепче! Вас ожидает непередаваемое ощущение!
Почему этот ненормальный упомянул жареную колбасу? Неужели Дина?..
Я слышал, что психически больные люди очень часто обладают острой наблюдательностью и фантастической проницательностью, и поэтому не очень удивился, когда горбун сказал:
— Мне стоит сказать "опля", и ваша возлюбленная через короткое время окажется здесь. А пока… развлечемся!
И он положил руку на рубильник.
— Жареный человек, — захихикал горбун, — пахнет не хуже жареной колбасы. А что здесь удивительного? То же мясо… А если его еще и чесночком приправить!.. Вы любите чеснок? Почему вы не молите о пощаде? — вдруг рассердился он.
— Не знал, что вы еще и людоед.
— До сегодняшнего дня не был. Вы мне нравитесь. Интересно, каковы вы на вкус?
— Не вижу ничего интересного. Вы же сказали, мясо — оно и есть мясо.
— Вы фаталист?
— Станешь тут фаталистом… Что вам от меня нужно, черт бы вас побрал?
— Наконец-то! Ах, серебряный вы мой! Наконец-то я услышал от вас разумный вопрос. Мне нужно, чтобы вы сглазили кого-то, кто подкапывается под меня.
— А если это не один человек, а миллионы людей?
— Плевать! Что значит какой-то миллион в сравнении со мной?!
— Вы хотите, чтобы я стал участником преступления?
— Да! Тысячу раз — да! Подумайте, какое это богатое ощущение — знать, что от одного твоего слова или жеста, или каприза зависит жизнь миллионов людей? Я дарю вам возможность испытать то, о чем мечтают многие.
Он снял руку с рубильника. Я перевел дух.
