Таким образом, о позитивной стороне сглаза, как явлении из области загадочного, непознанного, можно было позабыть. Конечно, если составители словаря не ошибались… Итак, доверимся словарю: сглаз может нести только беду, горе, болезни и смерть.
Меня это даже обрадовало. Я освободился от сомнений и нравственных терзаний. Все было ясно.
Когда я выходил из душа, то я не просто выходил из душа, с удовольствием шлепая мокрыми ногами по кафельному полу и вытирая похудевшее за последнее время тело грубым махровым полотенцем, я выходил на тропу войны…
Правда, мне очень хотелось все же разок попытаться сглазить беду, болезнь или горе, таким образом их устранив. И, как покажет дальнейшее, такая возможность мне представилась…
Дина, где ты? Вернешься ли? Где ты, порочная и прекрасная любовь моя? Как мне тебя не хватает! Когда я смогу обнять тебя? Я помню твою грудь… Я закрываю глаза и почти осязаю ее, о, эти нежные розовые соски, которые я готов целовать до исступления!
Я сходил с ума, когда представлял себе, что их касался кто-то другой. А ведь касался! Вернее, касались… Мои предшественники, которым ты демонстрировала не только свое умение жарить любительскую колбасу, но и кое-что еще, дарованное тебе природой…
О, мои предшественники, будьте вы прокляты! О, Господи, как я ненавижу вас! Как я ненавижу вас за то, что вы были в ее жизни! Я ненавижу вас за то, что вы знаете все, что знаю я. Я ненавижу вас за то, что вы узнали это до того, как узнал я!
О, мерзкие легионы предшественников, вкусивших твою прелесть, твой последний стон, твои влажные губы, искусанные до крови, твои мраморные колени, твои нежные бедра, твои руки со сладостными ложбинками, твой упругий, девичий живот, твою кожу, твои счастливые глаза, которые смотрели прямо в глаза тем, кто наслаждался твоим телом, твоей податливой готовностью дать все тому, кому ты хотела это дать!
А сейчас с кем ты проводишь дни и ночи?
Я пытался гнать от себя мучительные мысли, но мне это плохо удавалось.
Я наведался к девкам. Но это привело к еще большим мукам. Далеко не всегда лекарством от женщины может быть другая женщина.
Лежа в постели с проституткой, я не мог избавиться от мысли, что точно также сейчас — в это мгновение! — Дина лежит в объятиях мужчины и точно так же, как и я в это мгновение, кто-то другой, не я! — а какой-то мифический ублюдок! — занимается с ней любовью. И она наслаждается близостью с другим… От этих мыслей мне становилось совсем скверно.
Я стал дурно спать, постоянно думая о Дине и ее прежней жизни, о которой мало что знал, но которую очень живо себе представлял, ибо она, ее прежняя жизнь, в соответствии с моим вконец расшалившимся воображением, только и состояла что из постели и голых мужиков, трахавшихся с Диной в самых причудливых позах.
В моих ушах, стоило мне лечь и закрыть глаза, звучал ее томный стон, который, я знал это, она издавала не только тогда, когда бывала со мной…
То, что я был близок к помешательству, доказывает, что любовь, замешанная на безрассудной, испепеляющей ревности, губительна для несчастного влюбленного, пораженного этой любовью, более похожей не на сгусток чувств, а на смертельную болезнь…
— Я просто не имею права подохнуть, — орал я, стоя со стаканом в руке перед Алексом.
Я упросил его пошататься со мной по Москве, как некогда, во времена нашей, уже достаточно отдаленной, молодости, когда мы, вооружившись бутылкой и парой бутербродов, любили побродить по улочкам и переулкам старой Москвы и посидеть где-нибудь в садике в уютных глубинах Арбата или Покровских Ворот.
На этот раз я водил без устали ворчавшего Алекса по переулкам в районе Чистых прудов, которые хорошо знал, потому что — уж такое мне выпало счастье — там обитали пять — подумать только! — моих прежних любовниц.
Я ходил по московским переулкам и все ждал, что меня посетит грустное чувство, которое приходит, когда с чем-то прощаешься или когда видишь вновь то, что когда-то волновало и без чего когда-то не мог прожить и дня.
Но чувство не приходило. А я так ждал его! Грустное чувство, утрамбованное временем и лежащее на дне сердца, может привнести в душу покой. Это чувство приходит вместе с осознанием вечности и желанием слиться с природой.
А роль природы в данном случае исполняли и кривые переулки, и выщербленные стены домов, и угол дома под крышей, врезавшийся в ослепительно белое облако, которое, казалось, навечно застыло в головокружительно высоком небе, и желтая роза, растоптанная сапогом какого-то безжалостного пешехода и лежащая на асфальте, как символ отчаяния, бессмысленности и безнадежности всего, что ждет нас в будущем…
Я с холодным безразличием разглядывал все эти приметы городского пейзажа, будто умышленно подброшенные мне, чтобы разбудить мое пребывающее в летаргии сердце и расшевелить примерзшее к обыденности сознание.
Но все было напрасно. Душа замерла, вялая и полусонная, как шлюха после десятого клиента.
