В комнате, так и оставшейся открытой нараспашку, установилась полная тишина, которой не найдешь в городе. Тишина дачная, загородная, пряная. Непривычно легкая и невинная, как и эти две кулёмы в юбках. Вот ведь что делает секта с людьми посреди двадцать первого века. А ведь они могли бы сейчас, – думала грустно Аделина, – в университетах учиться, диссертации писать, бизнес вести, детей рожать, на курорты ездить. А они в бушлатах двор метут.
Попытавшись выглянуть в окошко, Аделина поняла, что ничего увидеть в нем не удастся, так как подойти близко к раме мешали шкаф и стол. Аделина пыталась представить начальницу этого религиозного общежития. Тетку лет пятидесяти, толстую и суровую надсмотрщицу, которая запрет ее здесь навсегда. А за побег будет сечь на конюшне. Она ждала, что вот-вот войдет кошмарная баба и займется ее перевоспитанием.
Но никого не было. Аделина прилегла на кровать, продолжая напряженно ждать. Однако никто по-прежнему не спешил к ней. Можно было, конечно, попробовать сбежать, двери тут запирать не принято. И до ворот не так далеко.
Она снова принялась терзать телефон, хотела вызвать такси. Но связь не работала. Аделина поводила телефоном по сторонам, выглянула в коридор и прошла его до конца – связь отсутствовала. Аномальная зона, Бермудский треугольник. Палеодор, наверное, вместе с камерами и глушители сотовой связи не забыл поставить. «Ай, да ясновидящий, ай, да молодец!» – приговаривала Аделина, медленно изучая коридор на предмет связи.
Добравшись до большого, во всю стену, окна, она подошла и прижала лоб к стеклу, почувствовав приятный холодок.
За окном открывалась обширная территория. Хозяйственные феи разошлись, и их заменили феи огородные, в замызганных фартуках и толстых резиновых перчатках, с лопатами, граблями и совками. Они занимались клумбой, удаляя с нее остатки осеннего сухоцвета и мусора, засыпая торфом и укрывая на зиму кусками черной ткани. И все в юбках, и все в платках. «Господи, как же он вас сюда заманивает?» – размышляла Аделина, рассеянно наблюдая за чужой работой.
Она все больше ненавидела этого загадочного ясновидящего, который мог превращать живых людей в идиотов, истуканов, потерявших волю к жизни. Сашка еще как-то держался, наезжал сюда периодами, оставаясь все же в собственной колее, отдавая часть себя семье, ребенку, работе. Но ведь еще немного, и Палеодор его тоже сюда загонит вместе с Милой и Максимкой. И будут всей семьей клумбы ему копать и коврики чистить. Но ведь не бывает добровольного рабства. Здесь кроется нечто иное. Не может человек вдруг без причины взять и отдаться в руки мошеннику.
Телефон окончательно погас. Бежать было некуда. Не идти же через лес пешком. Придется ждать начальство.
Поникнув, Аделина поплелась в келью, села за стол и достала Мишины письма. Развязала ленточку и разложила широким веером. Стала проверять по датам и перекладывать по порядку. Бережно держа в руках потертые листочки, некоторые из них читала. «Увядшие от времени глупенькие мысли», – сказала вслух.
Перед глазами вставали образы прежних надежд. Она видела тогда Мишу сказочным принцем, влюбленным рыцарем, будущим спутником жизни. А он ускользал, заманивал ее в зыбкую ловушку. Он не давал опоры для будущего, растворяя в словах настоящее. Аделина только сейчас, читая письма, заметила эту странность. Лишь три письма из всех касались трепещущей темы отношений. Аделина вытаскивала их из «веера» по очереди, и вчитывалась глазами взрослой женщины в знакомые строки. Их писал Миша, двадцатичетырехлетний учитель литературы, который сегодня был бы для неё пылким мальчишкой.
Письмо, прочитанное первым.
«Здравствуй, Аделина. Читать твои письма – истинное удовольствие, я кляну себя всякий раз за то, что не могу зачастую сразу сесть за ответ. Первый эмоциональный отклик на твои мысли – очень живой, естественный и любопытный даже мне самому, не попадает на бумагу.
По-видимому, необходимо дать торжественную клятву под присягой, что я одной рукой открывая конверт с твоим письмом, другой сразу же буду браться за ручку, скорописью пытаясь запечатлеть на бумаге поток чувств и мыслей, неизменно охватывающий меня при чтении твоих действительно чудесных писем.
Да, у тебя не было опыта такого общения, и мое положение казалось сперва нам преимущественным, но сейчас я вижу ошибочность этого мнения. Ты писала, и писала не меньше, скорее даже больше меня, твой дневник, к моему сожалению, теряющий что-то из-за нашей связи, дал тебе прекрасный опыт.
Я же никак не отрешусь от стереотипов односторонней переписки, в которой всегда видел лишь возможность самовыражения, и теперь теряю, точнее никак не научусь чувствовать безумно соблазнительный момент диалога.
