В стареньком сарафане, повязанная косынкой, маленькая, хрупкая, невзрачная как воробушек, старушонка, с мелким незапоминающимся личиком. Оба глаза затянуты белыми рубцовыми бельмами. Откинулась к спинке дивана. Взор – вверх, куда-то мимо меня. Молчит. Я молчу тоже. Чувствую себя естественно, будто всю жизнь здесь сижу. Достаю из кармана бумажку с сахаром и вместе с цветами сую Ванге в руки, одновременно здороваясь по-болгарски:
– Здравей, Ванга.
– Здравей, – несколько механически отвечает она. Бумажку с сахаром быстро и небрежно, не развернув, бросает в корзину. Долго и тщательно ощупывает цветы. Не отрывая от них рук, голову отводит в сторону, лицо запрокидывает. Что-то меняется в воздухе… Вдруг спрашивает повелительно, громко, как бы откуда-то издалека или с выси:
Беляна переводит:
Жму плечами – еще не врубаюсь, о ком речь.
Ванга:
– Да, бабушку звали так. (Тут понял…)
– Да, маму звали Елена Аркадьевна.
– …
Правильно: мама родилась в Бельгии, в Антверпене, где дедушка и бабушка жили несколько лет и говорили по-французски. Дед и в последующей российско-советской жизни вставлял иногда в речь французские слова и фразы.
– Да, моя мама родилась в Бельгии. Первые пять лет жила там.
Рассказывая сейчас, удивляюсь, насколько я был спокоен тогда, спокоен до тупости. Фантастичность происходившего осозналась только потом. Ни при каких обстоятельствах никто не мог знать, тем более в Болгарии, что мама моя родилась во франкоязычной Бельгии: я никому этого не рассказывал и сам вспоминал очень редко. А Ванга узнала сразу – услышала и увидела.
Панкреас – это поджелудочная железа, латинское медицинское название. Вряд ли Ванге оно могло быть знакомо. Я, врач, его знал; но не мог знать, что через пару лет после этой встречи перенесу острый панкреатит – сперва я, а потом мой сын.
– Мать очень просит тебя бросить курить. Не кури.
Курил я в те годы безбожно. Здоровье страдало сильно. Живот, кишечник – особенно. Расстаться с табаком удалось только в начале девяностых.
– Мать просит тебя никогда не ездить в Ленинград.
Единственная просьба мамы, переданная через Вангу (были и еще), показавшаяся мне неожиданной, хотя удивления тоже не вызвала. В Питере я до того бывал, там у меня много друзей, есть родственники. Люблю этот город, скучаю по нему.
– Нет.
– Очень хочется, но… Мамина просьба. Может быть, опасность для здоровья. А может, дело вообще не во мне, а в какой-то неведомой мне связи событий…
– Не спросил. Твердо уверен был, что не следует ее ни о чем спрашивать. Все она говорила мне только по собственной инициативе, в том числе это:
Мою профессию Ванга с очевидностью знала – ее могла предупредить и Беляна, читавшая мои книги, но скорее, сама уведала, как и все остальное. А вот насчет детей – ясновидение несомненное, хотя и не очень конкретное. Разуметь можно было и работу с детьми-пациентами, хлынувшую потопом после книги «Нестандартный ребенок», тогда еще не написанной, – и занятия с моими собственными детишками, которых в последующие годы прибавилось основательно. Очень живым, естественным и обыденным было ощущение, что Ванга меня давным-давно знает, изнутри знает – как знает мать свое выращенное дитя, и еще глубже, до незаметности.
Какие?.. Может быть, правильнее было сказать: «освоишь еще две области деятельности»?.. После встречи с Вангой я много занимался стихами и музыкой, выпустил книгу поэзии и диск с фортепианными медитациями. Разумелось это или что-то другое, не знаю.
